Под стон танцующего бубна

Дар заехал за Ваней на мыловарню, как и договаривались, вечером. — Что у вас произошло-то? — спросил, когда омега влез в седло. — По городу слухи ползают один страшнее другого. Будто супруг Лукича вчера утром родил двухголового младенца, Лукич спятил с разума, убил обоих и папу, пытался поджечь дом. А когда ему не дали, сбежал куда-то на телеге, прихватив несколько тюков особо ценного добра. Усталый Ваня лишь пожал плечами. — Люди горазды попусту трепать языками, — вздохнул. — Больше слушай, и рано или поздно узнаешь — двухголовый младенец, едва явился из чрева, изрыгнул огонь. Дар в огнедышащих младенцев не верил и засмеялся, оценил шутку. — Ты голодный, моя сладость? — альфач нежно взял возлюбленного за руку. — Если да — поторопимся, я тебе приготовил небольшую приятность. Ваня так замотался, что не чувствовал особого голода, но кивнул — ведь от приятности откажется лишь дурак. Вел Дар и привез омегу почти в центр голода, к двухэтажному красивому небольшому домику, окруженному цветущим садом. — Ты же такой хотел снять, сладость? — альфач сиял. — Да? Факт, Ваня хотел снять именно такой. — Ну, тогда спешиваемся, — Дар вынул из стремян ступни и спрыгнул на землю. Снял Ваню со спины Красавицы и толкнул калитку: — Добро пожаловать в наш дом, любимый. В домике оказалось куда лучше, чем можно бы было предположить, и очень уютно. Мебель расставлена по местам, на окошках — пестрые, тщательно выглаженые занавесочки; столы и сундуки укрыты белыми, вышитыми по краям скатертями; кровать в спальне застелена узорчатым плотным покрывалом и манит от изголовья горкой пышно взбитых пуховых подушек в кружевных голубых наволочках. Обустраивая семейное гнездышко, Дар не забыл даже о горшках с цветами - герани с фиалками стояли на подоконниках, радуя глаз, и половичках. — С рассвета работал, боялся не успеть, — альфач выглядел чрезвычайно гордым собой. — Нравится? Мой тебе предсвадебный подарок. Ваня молчал, застыв столбиком пореди гостевой комнаты с приоткрытым ртом. Он временно напрочь утратил дар речи. Моргал, шевелил губами. Потом вздрогнул и будто очнулся. Попятился к двери, с трудом сдерживая подступившие слезы. Такого подарка от Дара он принять не мог никак, ибо не собирался за альфача замуж. — У тебя со вчерашнего запах резко усилился, — Дар, не замечая растерянности любимого, жадно трепетал ноздрями. — Наденешь на течку амулет? Ваня нервно стиснул пальцы — ждал течку через три седьмицы, и мотнул головой, пытаясь разогнать наползающий в мозги коричный туман. — Мне не требуются подобные амулеты, — вымолвил с напряжением, напоминанием альфачу. — Я пустышка. Дар приблизился к омеге вплотную. Взял его подбородок в ладони и заставил приподнять голову. Посмотрел любимому в глаза — спокойный, серьезный. — Шаманы шепчутся — не пустышка и дело в другом, — промурлыкал большущим кошаком. — Проверим — брешут или нет? Ваня, не соображая, смотрел в ответ, по его щеке катилась прорвавшаяся одинокая слезинка. Дар подался корпусом вперед, снял эту слезинку губами — Ваня громко чпокнул выделившейся из грешной дырки смазкой — подхватил явно потекшего омегу на руки и понес в спальню.

***

Пропажи хватились лишь следующим вечером — к подворью Кота прискакал на взмыленном жеребце Сашко, искал Ваню. У Лукичей Ваня не ночевал, в последний раз его видели вчера после наступления сумерек выезжающим, в компании Дара Умыча, из ворот мыловарни. «Вряд ли купец убил Ваньку, зажарил и съел», — хмыкнул Кот, а вслух сказал Сашко: — Успокойся, жив Ваня и здоров, женихом где-нибудь в укромном местечке милуется. Подождем — объявится сам. Про то, что Дар Умович сделал Ване предложение, Сашко знал. — С женихом это здорово, — подросток полез обратно в седло. — Как папа? — спросил его Кот. Сашко просиял мордашкой: — Спасибо, прекрасно! По дому с клюкой туда-сюда мотается, ворчит и грозится всех выпороть за небрежение к хозяйству. Кот покивал омежке и вздохнул, вспомнил прежнего Павуна: грузного, подвижного и властного, мечущего глазами грозные молнии. Лекарское искусство Петра Намыча поставило старика на ноги, но было бессильно вернуть ему молодость и сгнившие зубы. — Не печалься, дядя, — Сашко свесился со спины жеребца, протягивая Коту руку. — Мы все когда-то состаримся, сгорбимся и зашамкаем, кто-то раньше, кто-то позже. Мы, омеги, часто умираем в родах и не доживаем до старости вообще. Утешил, так утешил, даром что четырнадцать весен… Кот поперхнулся и аккуратно пожал узкую ладошку подростка. — А ты мудр, — восхитился он тихо, — для своего возраста. Сам додумался, аль надоумил кто? Сашко выпрямился в седле. — Я не слепой и не глухой, — возмутился, — не ведать, что творится вокруг! И умею складывать два и два! По городу бегает тьма-тьмущая ребятишек, чьи папы умерли в родах! Некоторые своих пап и не видели! — вонзил каблуки в бока жеребца и унесся прочь, еще один любитель погонять сломя голову, кроме Вани. Эх. Он умчался, а Кот зачем-то погладил верхнюю планку перил и побрел в сарай за зерном, покормить кур. После кур нужно будет отловить по соседям сыновей — пусть сбегают на пастбище за коровами. Ради коров, собственно, и поставил новый дом, взамен уничтоженного пожаром, на окраине — выпас близко. «Скотина — та еще маята, — бурчал, зачерпывая ведерком из мешка пшено, — зато дети растут на свежем молоке и твороге». Серо-полосатая худая кошка беззвучно сунулась под ноги. Кот наклонился и погладил подругу по загривку. Эта уже немолодая мурлыка была внучкой другой серо-полосатой кошки. Как ее давно мертвая бабка, ловко ловила крыс и в конце каждой весны приводила под очи хозяев подворья котят, когда трех, когда четырех — котят Кот потом раздавал знакомым, от крысоловки брали охотно. — Следующей весной, — пообещал мурлыке Кот, — оставлю тебе одного котенка. Стареешь, пора готовить замену, — выпрямился и понес пшено курам.

***

Пригнавшие коров сыновья вместе с Жданом возились в хлеве, учили шаманенка дойке, а Кот и Петр Намычи сидели во дворе на лавке и разглядывали притащенного ими кудлатого пятнистого щенка. Не любивший собак альфач хмурился, омега, наоборот, радовался. Щенок, пугаясь незнакомых людей, распластался на животе у колодца и неуверенно возил хвостом по утоптанной до каменной твердости земле. — Вырастет в здоровенную брехливую псину, — ворчал Кот. — Будет по ночам скулить и греметь цепью. Не, не хочу. На охоту не хожу, стада, охранять, не имею, в доме красть почти нечего, да и не воруют у нас… — До сих пор не воруют? — Петр намыч, в отличие от Кота, собак обожал. — Вот что значит глухомань, хранит устои предков. В столице двери-окна на замках. Кот обнял шамана за плечи и привлек к себе. — Как, вообще, живут в столице? — спросил. — Тебе там нравится? Петр Намыч поморщился: не очень, и альфач буркнул: — Так оставайся здесь. Поженимся, парочку общих детей народим, благо возраст еще позволяет. Петр Намыч вскинул изящные брови: — Зовешь замуж? Не пожалеешь потом? Я вредный. — Не пожалею, не надейся, — Кот смотрел на щенка. — Останешься? Петр Намыч склонил голову набок, будто раздумывая. Помолчал, задушенно мяукнул — останусь и прижмурился, засмущался. Чуть за тридцать — действительно не возраст для омеги, не изношенного тяжелой работой и в юности родившего одного-единственного ребенка. У Ждана будут младшие братья, хотя бы два, если даст великий Эш.