Под стон танцующего бубна

Андрей Лукич прискакал в город один, без обоза. Осадил посреди родного подворья взмыленного, изрядно загнанного жеребца-тяжеловоза, бросил поводья подскочившему служке, кубарем скатился с седла и бросился бегом в дом. Взлетев на второй этаж, альфач, тяжело дыша, с мгновение постоял у двери спальни и постучался. Репий открыл почти сразу. На его ноге висел, вцепившись в портки, средний омежонок, хныкал, чего-то требуя. — Ты! — обрадованно охнул Репий. — Наконец-то, я заждался! Андрей порывисто обнял супруга и поцеловал столь страстно, сколь ни разу не целовал ранее даже в течки. — Показывай альфенка, — всхлипнул, отстраняя омегу. — У меня сердце сейчас от нетерпения из груди выпрыгнет! Репий дернулся исполнять. Вынутый из кроватки младенец спал, причмокивая губками, и не проснулся от движения. Репий аккуратно вложил ребенка в протянутые руки альфача и отступил, робко, неуверенно улыбаясь сквозь застлавшие глаза слезы. — Знакомся с сыном, — прошептал. — Имя мы ему не нарекали, тебя ждали. Андрей немного полюбовался на маленькое пухлощекое личико, осторожно потрогал подушечкой большого пальца детский носишко и заплакал от счастья. — Спасибо, супруг мой, — всхлипнул, не стыдясь собственных чувств. — Как бы ты его хотел назвать? Для Репия альфенок был, в первую очередь, Нежданом, потом — надеждой, что отныне их с мужем отношения изменятся в лучшую сторону, еще — вкусно пахнущим молочком комочком, обожаемой младшей кровиночкой со сладкими попенкой и крохотными розовыми пальчиками. Андрей внимательно выслушал бессвязный лепет омеги, покивал и приговорил: назову Надёном. — Ну, Надён, — он склонил голову и невесомо коснулся губами выпуклого лобика младенца, — добро пожаловать в этот мир. Клянусь любить тебя так, как когда-то любил меня мой покойный отец. Нет, сильнее. И вывернусь наизнанку, чтобы ты вырос достойным человеком. Лучше, чем я, сильнее, добрее и умнее. Мудрей. — Ты пожелал сыну вырасти омегой, — шамкающий голос бесспорно принадлежал Павуну. Старик стоял на пороге, опираясь на палку — спина почти прямая, подбородок упрямо выдвинут вперед. Андрей вздрогнул и едва не выронил сына. — Омегой? — не понял и, потрясенно: — Пап, ты как сумел подняться по лестнице?! У тебя же ноги не ходят!!! Павун фыркнул: ходят и покосился на Репия. — Петьку-шамана благодари, — сказал, распуская морщины лица в светлую лыбу. — Вылечил мои хвори и взамен ничего толком не взял — орехи в меду да яблоки, сплошное баловство. Понимает истинную цену жизни родных, умничка. Не то, что ты: на меня рычишь, Ваньку обижал, Репия бьешь, Сашко бедного, неповинного, шпыняешь, почем зря, — выговорил наболевшее и посмурнел. — Я к себе, — пробурчал, шепелявя. — Устал, полежу, — и закрыл дверь, подцепив ее концом палки за край. — Грозен, — Андрей чуть испуганно поморгал на Репия, — и прав, великий Эш — горазд я порой яриться не по делу. Недостойно главы рода — кулачищами-то на своих махать…

***

Спустя некоторое время Андрей Лукич объявился возле дома Кота. Умытый и одетый в чистое, альфач, по-медвежьи переваливаясь и колыхая брюхом, вошел в калитку. С пыхтением поднялся на крыльцо и громко позвал: — Петр Намыч, уважаемый, вы здесь? Разговор есть к вам важный! На шум из кухонного окна высунулась светлая, коротко стриженная голова. Ванька Котович, на носу — росчерк серовато-белой муки — прижмурился на нежданного гостя — Здрасти, Анндрей Лукич, — поздоровался с прохладцей. — Петр Намыч занятый, пироги в печь ставит. Ща, освободится… — и исчез — лишь занавески всколыхнулись. В дом, мелкая зараза, без дозволения взрослых не пригласил: Медведя не переносил на дух, впрочем, не без причин. Вздыхая, Андрей Лукич присел на верхнюю ступеньку и подпер кулаком двойной подбородок. Грустил альфач недолго:  шаман появился спустя поллучины, вытирая о фартук мокрые руки — распаренный, краснощекий и чем-то чрезвычайно довольный. Пристроил упругий аппетитный задок рядом с расплывшимся Андрюхиным, намотал на палец падающий со лба влажный локон и спросил: — Ну, вот я. Чего хочешь, сына забрать, повоспитывать? Так Ждан после завтрака с Петенькой на речку убежал, купаться. Ищи там. Андрей Лукич поскреб ногтями подбородок и вдруг похлопал себя по животу. — Пусть купается, — сказал. — Я… я по другому поводу, — помялся, помялся, и промямлил, жутко смущаясь:  — Мне помощь твоя нужна, похудеть решил. Петр Намыч лукаво заблестел глазами: что, перед супругом раздеться стыдно? , и альфач закивал, подтверждая — эй-ей стыдно. — Я свое альфе достоинство только в зеркале вижу, — пожаловался, — на боках — складки, на подбородке — складки, срака в седло не влазит. Чистый боров стал, кругом сало висит, и дыхалка… с дыхалкой беда. А не жрать не могу, под ложечкой сосет, сосет… Петр Намыч понимающе искривил красивый яркий рот. — Только в зеркале — это ужас, — мурлыкнул завораживающе, с едва различимым оттенком издевки. — Самое дорогое-то — любоваться на него и любоваться. Сколько отсыпешь звонов за помощь? Учти — я буду торговаться. — Много отсыплю, — Андрей Лукич засопел, промокая со лба обильно выступивший пот. — Сколько попросишь. Хоть таз серебра. — Та-аз? — Петр Намыч пораженно вскинул брови. — Большой медный таз, в котором варенье варят? Действительно много… — Такой, угу, — Андрей Лукич насупился. — Говорю же, не могу больше боровом жить, совсем-совсем не могу. Люди на базаре за спиной хихикают — жирный, обычные лошади не вывозят, на тяжеловозе езжу… Петр Намыч закусил костяшки, чтобы не расхохотаться. На правах родственника утешающе потрепал альфача животу и вскочил. Упер ладони в поясницу, гибко прогнулся назад. — Хорошо, — улыбнулся, сверкнув белоснежными, ровными зубами. — Помогу тебе похудеть, но возьму не только звонами. Ваня с Павуном недавно начали возводить для Сашко дом… назначим тебя в их бригаду простым работником. Будешь наравне со всеми таскать щебень и бревна, махать топором, вжикать пилой, питаться из общего котла… И, чур, не ныть — тяжело. Лечение есть лечение. Андрей Лукич рявкнул: нет нытью! , и договор скрепили рукопожатием. Из калитки альфач катился окрыленный — впереди смутно брезжила возможность вновь обрести прошлое молодое, более-менее подтянутое тело с крепкими мускулами. Он приступил к похуданию немедленно — не сообщив шаману, куда направляется, рванул на названную им улочку. Нашел, малость поплутав, отановился в нескольких шагах от стройки и принялся через одышку кричать бригадира. — Работать у вас буду, — сообщил, пыхтя, подошедшему на зов высоченному, широкоплечему альфачу средних лет. — Меня шаман прислал. Бригадир, естественно, Андрея Лукича узнал, изумленно приоткрыл рот. — Э-э-э, — вякнул, возражая. — Не по вам работенка, пупок развяжется. Мы тут тяжести поднимаем, да и мастера все, плотники — не первый дом ставим. Долото хоть от рубанка отличите? Андрей Лукич нахмурился. Когда-то он собственными руками собирал на Чистом Озере пристань и, с местными рыбаками, строил корабли и лодки. — Увидишь, — сказал бригадиру с усмешкой. — Подвинул его с дороги и направился, переваливаясь, к пока низкому, в три бревна, срубу. Достигнув этого сруба, Андрей Лукич внаглую забрал у другого работника, молодого крепкого беты, рубанок, которым парень выглаживал верхнюю часть грубо стесанного топором бревна. Миг, и к его ногам полетела первая светлая, пахнущая Котом стружка. — Лиха беда — начало, — бормотал альфач на пределе слышимости. — Я не сдамся, Петька, лучше сдохну… На чудесное явление, побросав инструменты, пялилась вся бригада — Андрей Лукич, не обращая внимания на зрителей, продолжал невозмутимо шуровать рубанком. Его лысина блестела на солнце, по пухлощекому лицу струился градом пот. «Привыкнут, — размышлял альфач, — никуда не денутся. А я привыкну к ним». — Как, напрочь умотавшись на солнце, собирается возвращаться едва ли не через полгорода домой, он не думал — ступил сгоряча. Толстяка привезли на родное подворье на телеге в сумерках полуживым, но чрезвычайно довольным. Сползя на землю ногами вперед, Андрей Лукич стянул с головы грязную, насквозь пропотевшую косынку, устало подмигнул выбежавшему встречать запропавшего мужа, встревоженному Репию и показал вознице оттопыренный большой палец: — До завтра, Миха! Утром ждите! — и Репию, с улыбкой: — Мне б помыться, да в постель морсика холодного кувшин. Ужинать не буду, уже ел.