Под стон танцующего бубна

/Спустя полторы седьмицы/ Ваня сидел на лавке у сарая, вытирая рот рукавом — его только что вывернуло на изнанку недавно съеденным завтраком. «Траванулся творогом, что ли, — недоумевал. — Странно, свежий был творог». Вчера утром омегу тоже рвало, а позавчера — муторно тошнило полдня. Ответ, почему рвет и тошнит, напрашивался сам, но… С окончания течки минуло едва три седьмицы — раз, два — подтвержденое четырнадцатью веснами замужества бесплодие. А бесплодные, как известно, не брюхатят. — Ладно, не буду больше есть творог, — отплевав царящую во рту горькую мерзость, Ваня кое-как встал и, пошатываясь, вернулся в дом. Прошел прямиком в спальню и прилег поверх покрывала на кровать. Вообще-то, он собирался на мыловарню, но с подобным головокружением в седло полезет лишь самоубийца. — И яичницу не буду, вчера после яичницы заплохело… Тошнота накатывала волнами, мешала связно мыслить, и омега, перекатившись на бок, подтянул колени к животу. Как задремал, не уловил и подскочил, когда где-то поблизости хлопнула дверь. Испуганно выпучился спросонья на наклонившегося над постелью Дара. — Привет, моя сладость, — мурлыкнул альфач, раздувая ноздри. — Ты почему не на мыловарне? — обнюхивая возлюбленного, он загадочно, довольно улыбался и прятал что-то за спиной, держа в левой руке. Рассказывать Дару о недомогании Ваня не пожелал. Перекатил по подушке голову, спасаясь от поцелуя, и вздохнул: — Я сегодня лентяй. Валяюсь и бездельничаю, иногда имею право.  — Имеешь, согласен, — Дар замурчал еще завлекательнее. — Это тебе, — он выпрямился и протянул маленькую берестяную коробочку. — Открывай. Ваня, трепеща от превкушения, взял подарок. Снял двумя пальцами с коробочки крышечку — и округлил глаза, увидев внутри некий вырезанный из кости амулет. Такие защищающие от злых духов амулеты дают, в обмен на серебрушку, понесшим дитя омегам шаманы. — Петр Намыч велел передать, — Дар наконец перестал сдерживаться и засиял счастьем. — Поздравляю, любимый. Надень? Ваня тупо попялился на альфача, уронил коробочку на грудь и сел резко сел. — Что за шутки?! — возмутился тихо, закипая гневом. —  Я вчера ужинал у Кота — Петька мне ничего не говорил про ребенка!!! Дар молчал, переминаясь с ноги на ногу, потом вдруг кивнул. — Не говорил, — подтвердил, продолжая сиять. — Решил — о нем должен тебе сообщить я, а не он. Все, моя сладость, отныне и до родов ты верхом не гоняешь. Ваня не понимал, не мог и не хотел понять. Моргал выдернутой под солнце из темного дупла ослепленной совой, грыз костяшки. — Я понес? — прошептал, вдоволь наморгавшись. — О великий Эш, — и с пронзительным визгом бросился Дару на шею. «Не пустышка, не пустышка! — пело готовое разорваться от переизбытка эмоций сердце омеги. — Я не пустышка!» Много позже Ваня блаженствовал в объятиях жениха, размазывая по пока плоскому животу ладонью собственное остывающее, липкое семя, представлял — наглаживает круглое тугое пузико. Малыш, шевелясь в утробе, будет пинать пяточкой куда-нибудь сюда, под печень, или в район пупка… — Будет, обязательно будет, — Дар с зевком выпростал из-под растрепанной головы омеги затекшую руку. — Тебе мокрое полотенце принести из кухни обтереться, сладость? Если да — убери, пожалуйста, ногу с моих бедер. Иначе не встану.

***

Андрей Лукич, кряхтя от натуги, уложил свой конец бревна в паз на торце стены и выдохнул с облегчением. — Готово, — сказал, вытирая со лба пот. — Уф-ф-ф. Второй конец бревна тоже лег, куда нужно. — Ага, готово, — подтвердил отвечавший за него Миха, совсем еще молоденький, но весьма крепкий альфа. Наклонился и протянул Андрею Лукичу фляжку. Лыбился, аки майская жучиха, нашедшая большущую навозную кучу. — Глотните, — предложил, выпрямляясь. — Прохладная. Андрей Лукич привычно, зубами вытащил из фляжки пробку и принялся глотать действительно оказавшуюся прохладной воду. Обычную, колодезную, не подстлащенную, как дома, медом. Выхлебал полфляжки и принялся отфыркиваться, вздергивая рыхлым брюхом. — Какой высоты окна делаем? — спросил. — Пять бревен, шесть? — Пять, — Миха, забрав у альфача фляжку, припал губами к горлышку. — Зимой теплее будет. — Пять, так пять, — покивал Андрей Лукич. Увидел скачущего по улице к стройке всадника, узнал в нем Сашко и сообщил Михе, нахмурившись: — У меня перерыв. Сашко пролетел мимо, махнув рукой, и скрылся за поворотом, оставив на дороге шлейф оседающей пыли и слабый дынный аромат, который спустя миг принес к стройке ветерок. Миха затрепетал ноздрями, провожая омежку загоревшимся взглядом. Андрей Лукич показал разохотившемуся на брата юнцу кулак — мол, не про твою честь, и буркнул, чуток смягчаясь: — Садись, позавтракаем. Миха позавтракать не возражал. Опустился возле стены на расстеленный мешок и принялся рыться в другом мешке, с жратвой. Достал из него несколько яблок, одно кинул на колени грузно плюхнувшемуся рядом мужчине. После — вытащил из мешка четвертинку каравая и нож, нарезал хлеб и подал Андрею Лукичу горбушку. Ели в молчании — слишком проголодались, чтобы болтать. Умяли по два ломтя житного и по два яблока, допили воду из фляжки, поднялись и вернулись к работе. — Что-то бригадир с ребятами задерживаются, — Миха откатил от общей кучи коротких бревен одно и вместе с Андреем Лукичом водрузил его на козлы. — Мы тут вкалываем вдвоем, а они опаздывают. Непорядок. — Непорядок, — подтвердил Андрей Лукич, берясь за топор, — может, застряли где? И вообще, это мы сюда приперлись ни свет, ни заря, сами и виноваты. — Едва вымолвил, из-за поворота, за которым недавно исчез Сашко, появилась телега. — А вот и они, — альфач размахнулся и сделал на конце бревна первую неглубокую зарубку, — легки на помине. Ща выясним, где их носило, разгильдяев. На сотоварищей не сердился — ну припоздали, случается, и напряженно, по кругу размышлял о том, что сегодня, встав с постели, застегнул ремень на дырочку, предшествующую обычной. Спал чуток с пуза, о великий Эш. Слава Петьке Намычу, столичному шаману!

***

Вдоволь наплававшись в реке, Сашко натянул портки с рубахой на мокрое тело, влез на жеребца и поскакал домой. Омежка предпочел бы поехать на мыловарню к Ване, но его ждали дела — куча дел. Присмотреть за папой, например, чтобы излишне не шустрил и берегся, помочь Репию с детьми и проследить, чтобы служки не напортачили, замачивая в бочке на зиму грибы. Задумавшись о грибах, Сашко свернул не там и попал на улицу, на которой ему строили дом. С братом подростку здороваться не хотелось, поэтому он миновал стройку галопом, махнув Андрею Лукичу рукой из седла, и помчался дальше, не оглядываясь. Влетел на подворье, спешился, оставил жеребца служке и, разувшись на крыльце, вбежал в дом. Поднялся по лестнице и сразу прошел в детскую. Старший и средний омежонки Репия возились на полу с деревянными чурбачками, их папа одной рукой кормил с ложечки кашей восседающего на высоком стуле младшего омежонка, а второй укачивал подвешенную на вкрученный в потолок железный крюк люльку с плачущим альфенком. — Я докормлю, — с теплом улыбнулся Сашко зевающему омеге. — Занимайся Надёном. — Он никогда не ссорился с Репием, в отличие от Вани, может потому, что нечего с ним было делить, и любил племянников. — А чего им заниматься-то? — не выспавшйся, замученный Репий со вздохом отдал подростку ложечку. — Сытый, сухой, просто на руки просится, спиногрыз, — безудержная радость от рождения альфенка уже оставила омегу, ей на смену рухнуло понимание — с новым ребенком прибавилось и забот. — Не ной, — Сашко бедром подвинул Репия на лавке. — Полов тебе не мыть, на кухне кастрюлями не греметь, пеленки-ползунки в корыте не стирать, коров не доить и по огороду кверху задом не ползать. Детскую кашу, и ту слуги сварили. Репий продолжал вздыхать. Сашко ловко вкладывал в открываемый младшим омежонком ротик ложечку за ложечкой и представлял супруга брата бедняком. Те же четверо детей мал мала меньше, плюс хозяйство. А не справляешься — муж поленом приколотит поперек спины, не сморгнув, или за косу оттаскает в назидание. — Дурак ты, — сказал распустившему сопли омеге. — По сравнению почти со всеми в городе как сыр в масле катаешься, — скормил омежонку последнюю ложечку и встал, поставил опустевшую грязную мисочку на подоконник. — Высажу-ка я старших на горшки. Снизу Сашко громко позвали по имени, и подросток встрепенулся, узнав голос папы. — Не раскисай, — велел он Репию. — Я скоро.

***

Павун хотел, чтобы сын отвез Андрею сверток со съестным. — Яички вареные, — шамкал, жалобно кривя беззубый рот, — сыр, куриная ножка… Спорить со стариком у Сашко не нашлось сил, хотя омежка прекрасно знал — Петр Намыч запретил родным подкармливать худеющего альфача домашним. — Ладно, — согласился он, — но только сегодня, в порядке исключения. Завтра откажусь, — взял сверток и поплелся к конюшне, надеясь — его жеребца еще не успели расседлать. Андрей Лукич встретил брата не слишком приветливо. — Яички, курочка, — бурчал, отдавая любовно собранный Павуном сверток подошедшему поглазеть бригадиру. — Нельзя мне! Нельзя, понимаешь? Петр Намыч прознает — нам всем бошки пооткручивает, как курям! Сашко вздыхал, засунув руки поглубже в карманы, изучал землю под ногами — стружка, сухой листик, затоптанный одуванчик, камешки. Отмалчивался, терпел ругань альфача и даже не пытался оправдаться — мол, это не я, это папа. И вдруг обоняния омежки коснулся запах, незнакомый и показавшийся подростку чрезвычайно приятным и притягательным — горьковатый, чуть терпкий, с легкой примесью сластинки. Так мог пахнуть какой-нибудь неведомый заморский фрукт. Вскинув голову, не ведающий о существовани где-то в мире изысканного лакомства под названием шоколад Сашко встретился взглядом с лукаво подмигивающим ему из-за плеча бригадира светловолосым, загорелым почти до черноты юным альфой весьма крепкого сложения и, повинуясь кольнувшему в груди импульсу, подмигнул парнишке в ответ. Губы альфы тут же зашевелились, беззвучно произнося слова. «Стемнеет — жди за калиткой», — понял Сашко и смутился. Отвернулся, понимая — придет и никому, даже папе не расскажет, куда пошел и зачем, ибо так надо.

***

Ваня и Дар поженились тихо, практически тайно — без народных гуляний, музыкантов и льющегося рекой хмельного. Петр Намыч окрутил влюбленных, потом молодожены их восемь гостей сели за поставленный в дворе стол и плотно поели, запивая разносолы холодным квасом. Поболтали о том, о сем и распрощались. Кот увез Павуна с Сашко на телеге домой, а отец Дара ушел пешком, ведя уздцы коня и вздыхая. Старый альфа был разочарован — ему мечталось о совсем другой свадьбе для единственного сына. Со стариком неожиданно убежали Ждан и двойняшки-Котовичи, и Ваня с Петром Намычем вдруг остались одни — Дар уехал на базар по каким-то не терпящим отлагательств делам. — И что все это убожество значит? — Петр Намыч обвел рукой разоренный стол. — Может, объяснишь? Ваня, не глядя на шамана, собрал в стопочку грязные тарелки, поставил их на лавку и кивнул: — Объясню, конечно. Я с некоторых пор возненавидел любые шумные пьяные сборища, когда не разберешь, кто кому сват, кто брат и кто кого тащит чпокнуть в лопухи. Они всегда кончаются чьими-то трагедиями, не замечал? Сломанные руки-ноги, разбитые морды, проломленные головы и, спустя положенный срок, внебрачные младенцы. Петр Намыч открыл рот, возразить: зато весело, и ничего не сказал, задумался, вспоминая собственное прошлое. Да, весело — гогочущие компании, зажигательная музыка и танцы до упаду, поцелуйки-обнимашки, но… после каждого такого гуляния и вправду всегда есть несколько забрюхативших, порой неизвестно от кого, юных омежек и десятки калечных. — О, понял, — Ваня покидал в пустую глубокую миску ложки, поставил эту миску к тарелкам и сдернул со стола скатерть. Встряхнул ее, скомкал и бросил обратно на столешницу. — Если бы не свадьба лодочников четырнадцать весен назад, оказался бы я замужем за Андреем? Нет. А Ждана вы с моим бывшим мужем зачали, налакавшись наливок на помолвке у сына мельника. Так что советую вам с Котом пожениться, как мы с Даром — только свои. — Кот встанет на дыбы, — Петр Намыч отнес тарелки к колодцу и вернулся за миской с ложками. — У него со стороны покойного супруга родни — у-у-у… Лодочники или разобидятся вусмерть, или закатят позже праздник сами — любят его. Ваня пожал плечами. — Ну, тогда пусть хотя бы выберут нескольких парней покрепче да понадежней, чтобы те пили лишь квас и, трезвые, следили за порядком. Кстати, отличная идея, — оживился, — и парням этим отсыпать звонов за службу! — Да-да, — сразу согласился Петр Намыч, — отсыпать. Перед свадьбой — задаток, остальное — наутро, — он захлопал в ладоши. — Ванька, ты умница! — Угу, умница, — Ваня не верил, что сия мера решит проблему с юными течными влюбленными омежками, теряющими защитные амулеты. — В общем, переговори с Котом, пусть с лодочниками перетрет. Посуду перемыли быстро, в четыре руки, оставили сушиться на лавке у сарая и расстались. Петр Намыч отбыл до дому, а Ваня остался ждать мужа. «Юные омежки влюбляются и нарываются на неприятности испокон веков, — считал. — Их так же, испокон веков, при случае чпокают юные, спятившие от запаха течки альфы.  Неискоренимо, отсыпай выбранным парням за трезвость звоны, не отсыпай… за глупой молодежью не уследишь».