my beloved son.

Если бы Тэхену заранее в красках описали, как будет проходить его беременность, тот на коленях бы ползал перед папой, умоляя отвезти его на аборт. Но все, что он мог стонать в особенно тяжелые дни — это мольбы о том, чтобы это все скорее закончилось. И плохо было не одному Тэхену, но и его папе. Начиналось все с обычного токсикоза. Обнимался с унитазом омега гораздо чаще, чем принимал пищу. Выблевывать пустой желудок оказалось гораздо тяжелее, поэтому папа буквально насильно запихивал еду в Тэхена, а тот плакал как маленький, что не хочет есть, проглатывал и бежал сразу освобождаться от только что съеденных ложек еды. Не в знак протеста, а потому что организм съеденное отвергал. Омеге совсем нездоровилось: его морозило из-за недоедания, он спал по полдня, да и в целом совсем ослаб. Джин места себе не находил, постоянно крутясь вокруг сына, умолял наведаться к врачу, но почему-то наивно верил словам Тэ, что все будет хорошо. Только когда подросток начал не набирать, а наоборот терять в весе, папа забил настоящую тревогу и силой отвел его к доктору. Тэхен часто плакал. Потому что не понимал, как должен чувствовать себя, ощущая, что его живот растет, а внутри уже бьется второе сердце. Он не ненавидел ни себя, ни ту жизнь внутри него, он просто не знал, как будет дальше жить с этим. Омега часами лежал на кровати, уставившись в одну точку, положив руки на выпирающий живот и молча глотая слезы. Ким-старший пытался оправдывать состояние сына тем, что это просто перепады настроения на фоне перестраивающегося организма. Но оправдывался он этим только перед самим собой, чтобы не признавать, что Тэ впал в настоящую депрессию. Омега не хотел даже идти на УЗИ. Крепко сжимал руку папы на выходе, нещадно врал, что нехорошо себя чувствует, придумывал все новые идиотские отмазки: голова кружится, в сон клонит, в глазах темнеет. Папа понимал, что тот нервничает. Давал слабину, сам снимал с сына куртку, но наказывал, что «на следующей неделе обязательно», на что получал энергичные кивки. Тэхену было страшно. Страшно увидеть, что там, внутри него, теперь существует по-настоящему новая жизнь. И что он сам хранитель этой жизни. Но когда оттягивать было уже некуда и омега лежал на кушетке, уставившись в выбеленный потолок больничного кабинета, с абсолютно обнаженным торсом, молча глотая слезы от страха, когда врач ткнул в экран монитора, призывая посмотреть, Тэ расплакался с новой силой. Озарился улыбкой и расплакался. Потому что признал. Признал наконец, что внутри него растет что-то живое, что внутри него растет ребенок. Он впервые тогда подумал о том, что это его ребенок.

***

— Пап? — Тэхен кутается в халат, поправляет на собственных коленях плед и поднимает взгляд на Джина, который только что появился в комнате с двумя чашками кофе. На фоне по телевизору шел какой-то странный сериал, который был не интересен ни одному, ни другому, но обоим нужна была атмосфера наполненности комнаты. — Да? — папа опускается на диван рядом и протягивает чашку сыну. Они стали проводить гораздо больше времени вместе: Тэхена в самом деле перевели на домашнее обучение, правда здоровье не всегда позволяло грызть гранит науки, а Ким-старший сократил собственные часы работы. Да, теперь он получал меньше, но он уже сумел вовремя накопить на будущее, к тому же сейчас он чертовски нужен был Тэ с его нестабильным во время беременности здоровьем. Тэхен облизнул губы и приложился к краю чашки, отпивая кофе, любезно разбавленное молоком — омега ненавидел пить горячее. — Я тут об имени думал… — инстинктивно скользнув свободной рукой под плед и опустив ладонь на живот, Тэхен отчего-то покраснел. На самом деле они с папой нечасто говорили о ребенке. Только о самочувствии омеги. Но о причине — почти никогда. Джин невольно улыбнулся, заметив, с какой неожиданной нежностью подросток поглаживает собственный живот. Но сразу кивнул, чтобы тот продолжал, и поджал губы, стараясь спрятать улыбку. Увидел, как тот засмущался. — Я, в общем… Как думаешь, красиво ли звучит Чонгук? — Тэхен от неловкости аж жадно прижался к чашке, глотая кофе как не в себя. Но увидел мельком, как папа со смехом кивнул, и тут же продолжил. — Я не знаю, что оно значит, но… может что-то вроде «быть в центре»? Ты думал о значении, когда давал мне имя? Джин призадумался, на несколько секунд уставившись в телевизор и пригубливая собственный кофе. Тэхен впервые заговорил о ребенке как… о ребенке. Джина это не могло не радовать, но отчего-то именно в эту секунду он почувствовал гораздо большую ответственность. — Вообще-то имя тебе давал не я, а твой дедушка. Тэхен значит «все будет хорошо, даже если будут трудности», — папа протянул руку, нежно проводя ладонью по волосам сына, бережно убирая со лба отросшую челку. — Маленький, я рад, что ты начинаешь определяться, — он улыбнулся, склоняясь, целуя в макушку и задерживаясь на мгновение, вдыхая носом едва уловимые новые нотки в запахе сына. Тэхен по-прежнему был таким же маленьким, и, несмотря на все, Джин обязательно поможет ему во что бы то ни стало.

***

Чем больше становился живот Тэхена, тем хуже становилось ему самому. Он почти не мог долго стоять из-за безумно отекающих ног и ломящей поясницы, тело все сильнее раздирало холодом, а легкие обмороки сопровождали его теперь еженедельно. Он почти не вылезал из постели, часто задыхался от того, что ребенок пинал его буквально каждую ночь. У него не было сил даже на то, чтобы дойти до кухни. И в нем засела идиотская мысль: «Это только начало». Джин улыбался, по-прежнему успокаивающе гладил изнемогающего сына и ворковал, что, наверное, растет крепкий малыш, раз он так усиленно «избивает» Тэ и забирает у него столько сил. А потом поднял рубашку омеги, чтобы обтереть его живот, и в ужасе сорвался с места, чтобы вызвать скорую. А Тэхен просто умалчивал. Бесстыдно молчал о том, что весь его живот был усеян гематомами, а стенки живота болели. Он просто поджимал к себе ближе ноги и рвано выдыхал в подушку от ноющей боли. Ему снова было страшно. Страшно услышать, что что-то идет не так. Тогда омегу впервые положили на сохранение. Он слезно умолял папу забрать его из невыносимо давящих больничных стен, вырывался словно ребенок, когда ему пытались ставить капельницы, и с полным отвращением на лице глотал горькие таблетки. Со временем он смирился. Лежал, как и прежде, свернувшись калачиком, уставившись в одну точку и прижимая ладонь к теплому животу. Пытался убедить себя в том, что не ради себя он все это терпит. А ради ребенка. Но вообще-то плохо было не всегда. После выписки ему строго наказали вести постельный режим и принимать некоторые препараты для укрепления организма, да и в целом повышения общего тонуса. И Тэхену полегчало. Седьмой месяц был, пожалуй, единственным спокойным месяцем за всю его беременность. Он продолжал так же плакать время от времени, но причины были такими незначительными, вроде сентиментального фильма или растаявшего мороженого. Однако улыбка теперь озаряла его лицо гораздо чаще. Джин смог спокойно выдохнуть. Когда в Тэ проснулся зверский аппетит, когда он начал просить побольше сладкого, когда капризничал, что пижама на нем не застегивается. Но омега не комлексовал как другие во время беременности, не ненавидел свое «круглое» тело, он часто шутил над самим собой и из раза в раз придумывал новые оправдания: проглотил несколько месяцев назад семечко и теперь в нем растет большой арбуз, съел огромный шар и ходит как мышонок словно в мультфильме и прочее, прочее, прочее. Папа хихикал вместе с сыном над его шутками, но нередко волновался — а не пытается ли сын снова закрыться от мыслей о ребенке.

***

— Привет, — Тэхен как-то по-глупому пялился прямо перед собой, выжидая несколько секунд, словно его собственное отражение ему вот-вот ответит. Он медленно, насколько ему позволяло собственное тело, опустился на пол, ближе пододвигаясь к зеркалу и поднимая края толстовки, чтобы обнажить живот и уставиться в отражение прямо на этот огромный шар под сердцем. Он вообще-то редко себя рассматривал, но в такие моменты делал это особенно долго. — Ты доставляешь мне много проблем, — выдает омега с тяжелым выдохом, опуская ладонь на низ живота и продолжая себя рассматривать. Вдруг он почувствовал очередной непредсказуемый пинок изнутри и широко распахнул глаза. Не потому что был удивлен, что ребенок пинается, а потому что такое совпадение показалось Тэ знаком, словно тот все понимал и пытался ответить. — Ты вот такой маленький там, а меня папа тоже маленьким называет, — омега вдруг поджал губы и быстро поднес дрожащие пальцы к лицу, словно мимолетно утирая скатившуюся по щеке слезу. — Я всегда думал, что я взрослый, но я такой же ребенок как и ты, — Тэхен опустил голову, обняв свой живот и не сдержав вырвавшегося всхлипа. Осознание происходящего вновь обрушилось на него с такой силой, что он и не способен был вовсе переварить все за раз. Ему всего пятнадцать, он себя-то любить не научился, а уже обязан дарить эту любовь кому-то другому. Тэ не готов был так быстро повзрослеть. — Пожалуйста, давай просто будем любить друг друга, ты ведь поможешь мне в этом? — голос омеги совсем охрип от вырвавшихся эмоций, которые он и прятать-то не умел, роняя слезы на собственный живот и укладываясь на полу прямо перед собственным отражением. Поджимая к себе ноги и тихо поскуливая от накатывающей истерики, Тэхен шумно выдыхал, именно в эту секунду принимая неизбежное. Он хочет быть сильным как папа и взрослым, чтобы уметь защитить не только себя, но и того, кто рос прямо под сердцем. Хочет, но знает, что у него не получится. — Малыш, ты чего? Почему ты на полу? Тебе плохо? — ворвавшийся в комнату Джин тут же подхватил сына под руки, не торопясь поднимая его с пола. А Тэ и не был против. Все, в чем нуждался он последние месяцы — это поддержка папы. Его крепкие руки и бесконечные ласки. — Па-а-а-ап, — Тэхен заикался в рыданиях, цепляясь за родителя и едва находя равновесие. Позволил отвести себя к дивану, поправлять одежду, заботливо утирать слезы, гладить по волосам. Омега успокаивался в те секунды, когда родительские руки нежно касались его, потому что он не один. И никогда один не был. — Пап, я ведь тоже папой стану. Он ведь живой, у него сердце бьется, — Тэ котенком льнул к папиной ладони и вздрагивал от проходящих всхлипов. Подросток нервно бегал глазами по лицу удивленного Джина, а затем вдруг улыбнулся. Так широко и искренне, что заставил родителя удивиться еще больше. Ким-старший лишь молча притянул сына к себе, прижимая к собственной груди и ласково поглаживая по плечам. Все у них будет хорошо, как бы сложно ни казалось сейчас.