my beloved son.

— Мне больно, я сейчас умру! — Тэхен рыдал в голос, с закинутыми на приборную панель ногами, и обхватывал собственный живот, беспрерывно оглаживая его, словно это хоть как-то поможет. — Ну пожалуйста, ну хватит! — Успокойся, ему сейчас хуже, чем тебе! На памяти Тэ это был первый случай, когда Джин повысил на него голос. Это отрезвило не хуже пощечины, и на секунду подросток действительно прекратил выть в голос, лишь глупо хлопая красными от слез глазами. Ребенку правда сейчас хуже? Куда больнее? Но разве может быть еще больнее? Морально Тэхен не был готов к родам. Совсем ни капли. Он не думал об этом, просто не хотел думать. И каждый раз готов был закрывать уши руками, когда врач даже мельком упоминал о них. А Джин, по своей глупости, не пытался завести разговор о родах с сыном и совершил этим большую ошибку. В ночь на первое сентября омеге никак не спалось. Он неповоротливо бродил по квартире в попытке найти себе хоть какое-то занятие, кутаясь в свой домашний серый и сильно растянутый свитер. Подросток успел повторить корейский к следующему тесту, пытался посмотреть какой-то совсем неинтересный фильм ужасов, который скачал еще вчера, даже челку успел сам себе подравнять перед зеркалом! Но как только он сел вырисовывать гуашью цветы в тетради по математике, лилия поплыла от лишнего мазка из-за внезапной схватки, перехватившей дыхание. Тэхен бросил кисть и побежал к папе в спальню, с трудом забираясь на высокую кровать и подползая к Киму-старшему, чтобы по-детски трясти его за плечи. Ему даже было как-то стыдно, что штаны нещадно мокнут отходящими водами, а Джина приходится будить аж в три часа ночи. Последний, к слову, за руль садился крайне редко. На работу быстрее было добираться на метро, а на дальние расстояния они никуда и не выбирались. Брошенный и почти никому не нужный автомобиль одиноко стоял под окнами, — у Кимов не было гаража — который Джин лишь изредка, но со всей заботой, выходил очищать от грязи или опавших листьев. И всеми руками выступал против, когда хоть у кого-то из окружения возникало предложение продать несчастного. Автомобиль был вещью важной! Зачем только — непонятно. Видимо как раз для того, чтобы одной такой ночью отвести горячо любимого сына в родильный дом. Чем реже старший омега принимал роль водителя, тем сильнее с каждым разом он нервничал. А с кричащим и воющим от схваток под боком Тэхеном сконцентрироваться на дороге становилось в разы сложнее. Не то, чтобы Джин был против раскинутых на торпедо ног, но это отвлекало его сильнее, что вырвалось внезапным раздраженным возгласом. Ему стыдно. Ему правда стыдно, что он накричал на Тэ! Но в данную секунду у него просто не было выбора. Джин прекрасно знал, что сыну было не сладко, но ведь нужно было потерпеть совсем немного. После нескольких часов ада, криков, невыносимо раздирающей все тело боли, литров пролитого пота и мыслей о том, что умереть и то проще, было довольно странно держать причину всего этого в руках. Тэхен громко завывал и сотрясался в рыданиях, бережно прижимая к себе сверток из пеленок и плачущий с ним на пару. Это были слезы облегчения. Облегчения, что все наконец закончилось. Тэ знал, что дальше не будет так плохо. Знал, что, держа на руках это чудо, ничего уже плохо не будет. Потому что они помогут друг другу справиться со всеми бедами. Говоря откровенно, омега не особо помнил период, проведенный в больнице во время рождения его малыша альфы. С того момента, как он в истерике разбудил папу дома и сообщил, что у него отошли воды, ровно до прибытия обратно, Тэ вспоминал все кусками: помнил на удивление вкусный больничный суп на второй день пребывания там, помнил, как впервые ему позволили покормить ребенка собственными руками, помнил плачущего папу, который ласково водил по детскому носику пальцем. Помнил, что первые мысли по отношению к ребенку у него были: «Тебе прекрасно подходит твое имя, Чонгуки». Тэхен был приятно удивлен, когда папа протянул ему вдруг коробку с какой-то верхней полки шкафа, до которой обычно они не добирались; детские вещи самого Тэ. Те были немного поношены, но идеально выстираны и аккуратно сложены. Джин сказал, что у него рука не поднималась все это выкинуть, но и не думал, что это пригодится в (ближайшем) будущем. С кроваткой дела обстояли сложнее — родителю не было жалко тратить деньги на дорогие и красивые колыбельки в магазинах, вот только он понимал, что если они потратят все сейчас, то в дальнейшем будет туго. Было принято решение перекупить кроватку с рук. Только вот Чонгук частенько засыпал исключительно у Тэхена под боком. Маленький альфа был на удивление спокойным ребенком даже будучи совсем младенцем. Он никогда не плакал по пустякам: лишь когда хотел кушать и когда папа отходил более, чем на пару метров. Ребенок вообще не позволял Тэхену отойти от себя ни на шаг. Смотрел на него большими черными глазами, на что часто получал спародированные удивленные мордочки в ответ. Пока Тэ боялся, что он не справится, Джин боялся, что его сын сорвется. Может он поступал неправильно, подглядывая тайком за действиями Тэхена, пока тот кормил, сюсюкал или переодевал малыша. Но так ему было спокойнее, что омега не играет в эту любовь на публику папы. И он видел искренне растущие чувства подростка к собственному сыну, хотя в беременность откровенно паниковал, что это не кончится ничем хорошим: регулярные истерики и болезненное состояние не оставляли душу Кима-старшего в покое. Тому думалось, что сын обязательно впадет в послеродовую депрессию и станет еще тяжелее. Но Тэ словно расцвел. Почувствовал возложенную на собственные плечи ответственность и сдувал каждую буквально несуществующую пылинку с маленького Чонгуки. — Он пахнет молоком и морозной мятой, — тихо мурлычет омега, на секунду переставая переодевать сына и тычась носом в пухлый животик, медленно втягивая запахи носом. — Все детки пахнут молоком, Тэхени, это пройдет, — Джин улыбается, наблюдая за омегой и стоя чуть в стороне — он даже не смел мешать сыну, так ловко тот научился справляться. Правда сложности тоже были. Только не с Чонгуком, а с самим Тэхеном. Он боялся выходить на улицу. Боялся косых взглядов, осуждения, ведь ему и в голову не приходило, что прохожие могли бы принять Тэ за обычного подростка, гуляющего с братом. Потому что омега и думать об этом не хотел — Чонгуки его сын и точка. Вывозить коляску приходилось Джину, и довольно поздно, лишь после работы. Маленький альфа в эти прогулки никак не хотел успокаиваться и засыпать, что в какой-то момент для старшего Кима это стало мукой. Разговоры о том, чтобы Тэхен вышел из четырех стен, перерастали чуть ли не в скандалы. Джин сдавался перед собственными эмоциями и кричал на Тэ, который, в свою очередь, считал самым верным запереться в комнате с Чонгуком и игнорировать собственного папу. Джин никогда раньше не ругался. Никогда не повышал голос на Тэхена, никогда не отчитывал его ни за что. Но жизненные обстоятельства прогнули обоих, и папа просто не видел других способов достучаться до ребенка. Ему казалось, что его сын идеальный: учится хорошо, имеет кучу друзей, ходит к ним на ночевки, всегда слушается папу. И в моменты скандалов старшему омеге было особенно тяжело принимать, что в какой-то момент его собственный ребенок свернул не на ту дорожку, связавшись с каким-то альфой, и принес домой новость о беременности. Тэхен всегда считал себя правым в спорах. Почему он должен выходить на улицу с ребенком, где его могут осудить за ошибки? Тэхен знает, что оступился. Он готов признаться в каждом совершенном перед его собственным родителем преступлении. Но лишь перед ним одним. Вот только Чонгук — не преступление. Тэхен понял, что оступился в своих глупых отстаиваниях правды, когда в одну из ночей обнаружил папу плачущим на кухне. — Я думал, ты бросил… — Тэхен нервно вдыхает противный сигаретный дым и недовольно морщится. В этот раз папа не пытается хоть как-то скрыть от глаз Тэ свою вредную привычку. Он даже не оборачивается. Делает последнюю затяжку, тушит сигарету о стеклянную пепельницу, которую прятал в дальнем углу кухонного шкафа, и оставляет в ней окурок. — Извини, мне было нужно. Не вывожу с отчетами. А на работе курить нельзя. — Дома тоже нельзя, у нас Чонгуки, — Тэхен ежится от холодка приходящей зимы и натягивает на голову капюшон своего нелепого голубого халата с заячьими ушами. Он все еще ребенок, падкий на милые вещи. Заметив это, Джин сразу же закрыл окно. — И плачешь ты тоже поэтому? Ким-старший лишь молча провел пальцами под влажными глазами, натянул на пальцы рукава домашней кофты, с неприятным скрипом отодвинул стул и осел на него, все не сводя с сына взгляда. — Да, — едва слышно шепчет папа и прячет лицо за руками, не сдерживая всхлипа и не единой эмоции больше. — Да, тоже поэтому, — потому что не вывозит. Джин не хотел признаваться никому и никогда, что он устал. Но груз ответственности на плечах ломает целиком, придавливая снаружи, разрывая изнутри. Старший омега злился на себя за эту слабость, злился за слезы, злился за несдержанность. Сын хочет его видеть сильным, но он больше не может играть в эту «силу»; он исчерпался, потому что актерствовал с самого развода с собственным альфой — отцом Тэ. — Пап? — у подростка голос надломился от вида такого папы — беззащитного, плачущего, дрожащего. Слезы невольно застилают и глаза Тэхена тоже. Он не может смотреть как его папа трещит по швам, он обязательно залатает все эти швы; неумело, по-детски, но залатает. — Пап, перестань… Тэ всхлипывает в унисон с родителем и лезет к тому на колени, словно ему не шестнадцать, а шесть. Обнимает крепко за шею, трется мокрыми щеками о мягкие волосы на макушке. Папа не должен плакать, почему Тэхен просто не может забрать всю эту боль себе? — Пап, я тебя люблю, — подросток дрожит не меньше Джина, нелепо утирает длинными пальцами дорожки слез с родительского лица и крепко целует в щеку. Так звонко, что вызывает у старшего Кима короткий смешок и теплые ответные объятия. — Пожалуйста, прости меня за все… Я всегда-всегда буду послушным. Пожалуйста, никогда больше не плачь. Тэхен шепчет так тихо, беззвучно роняя слезы на одежду папы, который понимающе кивнул и заставил только сильнее разныться. Тэхен все еще маленький ребенок, не понимающий, чем заслужил такую трепетную любовь. — Пойдем умоемся и спать, ладно? — подросток закивал, слез с колен — ну почему он такой большой, что папа его больше не может таскать на руках? — и потащил за собой с кухни. Только в коридоре Тэ смог спокойно вдохнуть; на кухне все еще отвратительно пахло табачным дымом. — Пап? — Тэхен выкрутил холодную воду и наклонился над раковиной, ныряя лицом под струю воды. Намокла вся челка, а щеки обдало сильным холодом, но тот только рот открыл, жадно глотая воду. — Что? — Ким-старший подошел к сыну, подставляя руку под воду и помогая сыну умыть глаза. — Обещай, что все будет хорошо. Джин молча перекрыл воду, обхватывая сына под локоть и потянув на себя. Тэ упал в крепкие родительские объятия, почувствовав теплые губы на мокром лбу. И сейчас это было куда важнее любых слов.