Мир за маленькой дверцей.

— Ты маленький идиот, — заявляет уже знакомый голос, дергающий Славу за рукав. — Я из-за тебя нарушил соглашение с Бэльдам уже второй раз. Теперь мы станем её обедом вместе, — Мирон явно сильно злится, кажется, он почти шипит на испуганного от такой встречи Карелина. — Обедом? Мамы не едят своих сыновей, — заявляет Слава с полной уверенностью, что прав. Нет, он был наслышан о каннибализме, но съесть собственного ребёнка — чудовищно. — Что? Какая она тебе мама, глупышка? — интересуется Мирон, заглядывая в голубые глаза мальчишки, не давая ему взгляд отвести, ласково придерживая ладонью щеку. — Бэльдам не любила и своего-то сына, а тут чужого мальчишку? Не смеши, Славче. Она просто хочет тебя съесть. — А откуда ты знаешь, что она его не любила?        Мирон опускает взгляд, отходя от Славы на шаг назад. Он поджимает губы, стараясь не сталкиваться взглядами и точно думает о чем-то. А в глазах, которые явно прячутся от Карелина, яркими искрами разлетается золотистая грусть. — Пойдём, кое-что тебе покажу, — вздыхает Мирон, аккуратно забирая ладонь Славы в свою, но не спешит поднять взгляда. — Погоди, прошу. Я хочу посмотреть подарок от Другой мамы. Он есть, её нет. — Только не долго, у меня даже здесь всего час. И потише, здесь даже у стен есть уши, — предупреждает торопливо, сам с любопытством разглядывая подарок, стоящий на кухонном столе.        Коричнево-голубая коробка с огромным атласным бантом. Внутри сверху лежала записка: «Перекуси кексами, пожалуйста. После ужина старушки снизу зовут тебя на театральное представление. Надеюсь, тебе понравятся перчатки. Я сама сшила. С любовью, Мама». Слава читает вслух, вытаскивая из коробки два кекса, два билета на представление и пару перчаток. Ярких, цветных. Почти один в один те, что Слава примерял в магазине с формой. — Наглая лгунья, — психует Мирон, хватая Карелина за локоть и уводя с кухни. — Она никого не любит, кроме себя. Никого, клянусь.        Они идут странными путями, и Карелин ни черта не понимает. Пока Мирон не толкает дверь, и они не оказываются в библиотеке. Множество стеллажей с сервизами, портреты детей и книги. Много книг. — Много лет назад, — начинает Мирон, отправляя Карелина в кресло, — родилась женщина, которую все называли Бэльдам, — Мирон нервно маячит от стены к стене перед Славой. — Позже на свет появился мальчик, её сын. Он был уверен, что Бэльдам убила его отца сразу после зачатия, но это не важно, это не доказано. Позже эта женщина на глазах пятнадцатилетнего сына скинула свою мать в яму. И закопала её заживо, — рассказывает он, стараясь не сбиваться. — Тогда, дабы избежать позора, будучи богатой женщиной, Бэльдам велела построить огромный дом, возвышающийся над всем городом и деревушками. Современники называют его «Розовый Дворец». Там она жила со своим сыном ещё два года. Один раз они стали ругаться в саду. И настолько сильно, что Бэльдам толкнула его в колодец. В колодец, где и среди дня увидишь звезды на небе. Затем, она прыгнула сама, попадая в мир, где всегда на небе звезды. Она выжила. Её сын — нет. Тогда она нашла способ. Из пустого полотна со звёздами на небе она создала точно такой же мир. И решила, что пока мир цел, мальчик будет жить. Пришлось, правда, наложить на него заклятие. Большую часть своей жизни он должен ходить в обличие кота. И год за годом мальчик приносил детям жильцов Розового Дворца под двери куклы, точные их копии. И они следили своими кукольными глазками, что не так в жизни деток. А потом он приводил их в этот мир, где Бэльдам заманивала их чудесами и подарками. Давала всё, что они просили. А детки-то были жадными. Они хотели ещё. И она пришивала им пуговицы вместо глаз, поглощая их души, поддерживая свою жизнь и жизнь этого мира. Но однажды… кот нашёл другого мальчика. Доброго и не жадного. И он умолял маму его не трогать. Но Бэльдам плевать на мольбы. Ей нужна его душа. И тогда мальчик поссорился с мамой, он поклялся ей, что больше не вступит в её мир, но он снова здесь. С мальчиком, которого нужно спасать.        Слава смотрит на Мирона внимательно, а тот перед ним уже сел на пол, разглядывая снизу вверх. — Ты сын Другой мамы, — заявляет Карелин очевидное, плюхаясь рядом на пол. — И это твой портрет над камином. Здесь ты не уронил своё мороженое. — Ага, мир, где я не уронил своё мороженое. Самый дурацкий мир с самой дурацкой картиной, понимаешь? — вздыхает Мирон, подбираясь поближе к Славе. Все-таки, даже будучи человеком, он не терял кошачьей грации.        Карелин слышит его тревожное дыхание, замирающее где-то недалеко от уха. Тихий голос слышится громче, чем залпы салюта. А сам Слава кажется себе несправедливо маленьким в сравнении с Мироном. — Никогда не верь Другой Маме, прошу. Даже, если ты выберешься отсюда, она будет за тобой следить, пока ты не покинешь Розовый Дворец, — парень говорит шёпотом, отчего сразу вспоминается мироновское строгое: «тут и у стен есть уши», а у Карелина дрожит даже душа. — Мама въехала в грузовик. Штрафы, ремонт нашей машины, ремонт чужой. У нас нет денег, чтоб куда-либо переезжать. — Я прошу тебя лишь об осторожности. Я… я вообще-то сам не хочу, чтобы ты переезжал, — вздыхает Мирон, кажется, что-то ещё сказать хочет, но его перебивают собственные мысли. — Пошли к мисс Спинк и её подружке. Бэльдам точно хотела, чтоб я пошёл с тобой.        Фёдоров поднимается с пола, отряхивает одежду от пыли и многолетней грязи, а сам мирно шагает в сторону двери. Слава спешит за ним, лишь бы успеть и увидеть что-то новое и яркое. Такое, чего никогда не будет в его собственном мире.        Они идут к подвалу молча. Карелин и рад бы поговорить, но Мирон точно витает в своих мыслях, и ему не до пустых разговоров. Фёдоров не проронил ни слова, пока не дернул за ручку входной двери от квартиры мисс Спинк и мисс Форсибл. — Для меня это навсегда подвал. Мама там запирала крестьян, которые не выполняли своих обязанностей, — объясняет Мирон, дергая за ручку второй раз. — Ну открывай же, карга старая, пришли ведь, — ругается парень, дергая ручку сильнее. — Мне кажется, надо просто позвонить в звонок, — вздыхает Слава, тянется, через Мирона, укладывая ладонь на его плечо. Он достаёт до звонка, нажимает дважды и ждёт.        За дверью торопливые мелкие шажки, которые точно не принадлежат ни мисс Спинк, ни мисс Форсибл. Когда дверь отворилась, на пороге стоял пёсик, шотландский терьер. Чёрненький и хорошенький, он держал в руках фонарик, освещая узкий коридор.        Мирон недружелюбно фыркнул, кажется, этот жест был именно от кошачьей стороны его натуры. Он гордо пошёл чутка впереди, оглядываясь.        Слава шёл следом и удивился, как же сильно увеличился привычный ему подвал актрисулек. Больше не заваленный хламом, больше тысячи алых кресел, сейчас он больше напоминал зрительный зал, чем обитель двух старушек.        Впереди сияла сцена с темно-бордовыми креслами. Ребята оглядывались в поисках места, но всё было занято иссиня-чёрными собачонками с кукольными глазками-пуговками. Мирон первый заметил два свободных кресла в первом ряду. Схватив Славу за кисть, переплетая пальцы, он ведёт его к этим местам и усаживает, как ребёнка, придерживая за плечики, оглаживая до предплечий.        Стоило и Мирону сесть, как занавес опустился. Появились красочные декорации, а посреди сцены вылезла мисс Спинк. Её глаза пуговицы были просто огромнейшими, движения такими же марионеточными, как и у всех людей, созданных в этом мире. — Да она же почти голышом вылезла, — ужаснулся Слава, хватаясь взглядом за Мирона.        Фёдоров уже смотрел на Славу, не отрывая взгляда. Сначала под пристальным взглядом не уютно, хочется сбежать или отвести глаза на сцену, но всё постепенно меркнет, кроме Мирона.        Краски становятся слишком тусклыми, звуки точно сквозь толщу воды. Кажется, где-то на стыке сцены и пола виднеется паутина, точно задний фон, который Слава случайно заметил боковым зрением.        Для него же существуют сейчас лишь два омута ярко-синих глаз. В голове мельком проносятся мысли, что Мирон слишком красивый сразу для двух миров. И выдуманного, и настоящего. Точно Чёрный кот — единственный противовес всем этим подаркам, краскам и хорошему настроению. И кажется, чаша весов невольно склоняется к этим глазам.        Аристократические черты лица, не красивый, но обаятельный и чертовски заботливый. На сцене давно шум и гам, но у Славы в душе похлеще, потому что немного полные губы улыбаются, а пальцы манят поближе. А Карелин, сам как марионетка, тянется послушно, позволяя Фёдорову зашептать на ухо. — Смотри представление, — начинает юноша, пока дыхание обжигает кожу на шее. — У них, кажется, всё идёт не по плану.        Слава не может. Он мыслями-то в мир этот вернуться не может. Ни в выдуманный, ни в свой родной и собственный. У него Мир напротив сидит. И пока, этого более, чем достаточно.        В голове проносятся все качества мальчишки — храбрый и добрый, отчаянный и заботливый. Идеальный набор хорошего человека. Он честный и рядом, даже, когда это запрещают правила.        У него красивая чёрная рубашка на замену той толстовке. И Слава мог бы ещё долго впиваться глазами в детали, пока всё наизусть не вызубрит, но его выхватывают из кресла, возвращая в выдуманную реальность. — Черт, — ругается он, оказываясь в чьих-то руках под куполом цирка.        Мирон смотрит за ним, точно следит, чтоб акробатка не уронила его в самую бездну. Правда, что будет тем самым дном не особо понятно.        Карелин приглядывается, пытаясь понять, кто именно выхватил его из кресла из уютного алого кресла. Знакомые, но очень помолодевшие черты. Молодая мисс Спинк. Она кружит его под куполом, держась ногами за некое подобие тарзанки. — Как великолепен человек, — кричит она, а её высокий приятный голос отдаётся эхом по всему залу.        Она как-то ловко отшвыривает в воздухе от себя Славу, отправляя в руки молодевшей мисс Форсибл. — Как бесподобен в образе и в движении, — заявляет Форсибл, отправляя его в руки к своей подруге обратно. — Понятен Богу, — продолжает мисс Спинк, возвращая Славу обратно.        Мирон наблюдает за этим и громко шипит, заставляя всех собак смотреть только на него. А Карелин даже под куполом старается взгляда не отводить от нового друга.        Какие-то собаки выносят на сцену ведро, и мисс Форсибл откидывает от себя Славу. Парень не долетает до мисс Спинк, поэтому с испугу хватается за железку, держащую занавес. Теперь смотреть на Мирона нет сил. Есть только страх неудачно упасть и нечаянно помереть, оставшись навсегда на этом полу в придуманном кем-то мире, в мире за маленькой дверцей.        Мисс Спинк прыгает в это ведро и тут же исчезает в нем, следом и мисс Форсибл. А Фёдоров смотрит на Славу, висящего высоко над сценой. Он же вот-вот сорвётся. Мирон придумывает план, как его поймать, но идей совершенно нет. Только на секунду взгляд отводит, когда встречавший их шотландский терьер пихает ему в руку алую розу из сада. Только не волшебного сада. А сада из деревни реального мира.        Когда взгляд возвращается на сцену, Карелин стоит на вершине пирамиды из актрисулек. Мирон смотрит испуганно, не в состоянии придумать, как его снять хотя бы с этой неустойчивой конструкции, но снова отвлекается на пса, тыкающего носом в руку с розой. — Кинуть? — непонимающе спрашивают юноша.        В светящихся глазах-пуговках явное подтверждение догадки. Мирон и кидает розу Славе, сам не понимая, как она попадает точно в его руки. А затем Фёдоров видит, как светится Слава. И даже сам начинает улыбаться, пока глаза не падают на часы. Час давно прошёл, но он так и не стал обратно котом.

***

— Я склоняюсь к тому, что она тебя все-таки очень любит и хочет, чтоб ты проживал свой век человеком, — заключает Карелин, бродя с Мироном по газону рядом с копией розового дворца. — Какая разница, любит она меня или нет, если я её ненавижу? — интересуется Федоров, закатывая глаза. — Терпеть не могу, не могу, не могу. За столько лет, а я слишком долго здесь скитаюсь, я не простил её ни за смерть бабушки, ни за свою собственную. Не могу простить за вопли крестьян в подвале, за слезы их родственников. Я ничего не могу ей простить. Потому что убедился, что даже свою любовь Бэльдам отдаёт только тогда, когда может получить с этого выгоду.        По воспоминаниям о крестьянах, Слава понимает, насколько стар сам Мирон, хоть и выглядит, как подросток. И как же стара его мать, сшившая этот мир из увиденных своими кукольными глазками лоскутков реальности. — Если она держит меня здесь человеком, значит, ей так нужно. Стой… нас подслушивают… Иди, ложись спать. Завтра мы увидимся уже в настоящем, — обещает Мирон и машет рукой, быстро исчезая где-то вдали. Точно провалился сквозь землю.        Слава ещё стоит и смотрит на место, где стоял Фёдоров не так давно. А затем, тяжело вздохнув, шагает в Розовый Дворец.        Прошмыгнуть в спальню просто так не вышло. Другая семья сидела и ждала его на кухне, неспешно распивая чай. — Тебе понравилось представление? Ты даже не съел кексы, — говорит Другая мама, по-привычке ярко улыбаясь. Эти кексы, кстати, прямо сейчас очень жадно поглощал Другой папа в совершенно сумасшедших оранжевых обезьяно-тапках. — Да, было очень круто, спасибо, — вежливо отзывается Слава, понимая, что не помнит ровным счетом ничего. Лишь держит в руках пойманную розу. — Знаешь, ты мог бы остаться здесь навсегда, — улыбается Бэльдам, поднимаясь со стула и усаживая на него Карелина, точно таким же движением, как это делал Мирон на представлении актрисулек. — Правда? — интересуется Слава, немного с подозрением глядя на Других родителей. — Правда! Мы будем играть, петь песни, а мама будет готовить твою любимую еду, — радуется Другой папа, обходя овальный стол. — А ещё, — начинает Бэльдам, не замечая радостного огонька в глазах Славы. — Ты сможешь играть здесь вместе с Мироном. От заката до рассвета и от рассвета до заката. Он будет здесь всегда человеком, представляешь, как вам будет здорово? Ведь он очень дорожит тобой, а ты им. А ещё вы оба дорожите его человеческим обликом.        Другая мама говорит убедительно и ласково, точно совершенно уверенна в своих словах. Точно знает всё, что происходит в их головах. — И что для этого нужно сделать? — интересуется Слава, стараясь не смотреть в кукольные глаза Бэльдам, точно она сможет его заколдовать одним взглядом. — Для этого нам нужно уладить одно крохотульное дело, — заявляет Другая мама, забирая с полки зеленую коробку и ставя её перед Славой.        Он открывает коробку, видя внутри две пуговицы и огромную иглу, в ушко которой была продета нить. — Пуговицы? — Да, да, — согласно и торопливо кивает Бэльдам. — Пуговицы вместо глаз. По традиции чёрные… но можно и жёлтые. Или красные, — кивает она на толстовку юноши. — Или желто-зеленые… хотя я буду завидовать.        Слава непонимающе смотрит то на Бэльдам, то на пуговицы в коробке. Они переливаются цветами, что срываются с губ ведьмы, заставляя Карелина немного дрожать.        Мирон может остаться человеком навсегда. Мирон может быть счастлив. И только это нервно пульсирует в голове. — Она такая острая, что ты ничего не почувствуешь, — кивает Другой папа на иголку, за что получает от Бэльдам пинок. — Мы с папой очень любим тебя, — заявляет женщина, притягивая к себе свою марионетку. — Как и Мирон. И мы ничуть не волнуемся, знаем, что ты сделаешь правильный выбор.        В голове только не любовь Бэльдам, а кое-что более важное. Ненависть Мирона к этому миру, к своей матери, ко всему. Хотя это шанс остаться тут с ним навсегда! Снова много говорить, ходить по цветущему саду.        Они же вместе всё переживут, плевать, какой мир за окном. Тяжко вздохнув, Слава понимает, что сделал, кажется, совсем неправильный выбор.