Мир за маленькой дверцей.

       Какая разница, кот Мирон или человек, если и в тоскливом обычном мире, они могут дружить? Просто быть рядом? Славе и часа хватит с обладателем синих глаз. Главное, что хоть что-то есть!        А Фёдорову лучше будет без матери. Будет лучше только с ним наедине с мороженым и сериалом каким-нибудь. По серии за вечер. — Нет, — твёрдо говорит Слава, откидывая от себя коробку, прокатывая её по столу, по направлению к Бэльдам. — Ни за что. Не нужны мне пуговицы вместо глаз! И я… я, пожалуй, пойду спать. Я очень устал, — заявляет Слава, потягиваясь и поднимаясь со стула. — Конечно, дружочек, я тебя уложу, — радуется Другая мама, перекрывая путь к лестнице. — Не нужно. Ты и так, очень и очень заботливая, — улыбается, все-таки пролезая под её рукой к ступенькам. — Мне это в радость! — Но… мне правда надо побыть одному. Утро вечера мудренее, — напоминает Слава, уже активно поднимаясь по ступенькам наверх. — Знай, что я… мы, — говорит Бэльдам увереннее, — всё ещё не волнуемся. Скоро ты на всё взглянешь нашими глазами!        Другой папа точно был роботом, которого выключили. Или марионетка, которую перестали дергать за ниточки. Просто сел на стул, безжизненно опустив голову. Плечи не поднимались даже для дыхания.        А в глазах Другой мамы злость и ярость. Как ей смел отказать глупый мальчишка?! Что она сказала не так. Немые вопросы в её глазах заставляли Карелина дрожать от страха, не понятно ведь, что конкретно взбредёт ей в голову после отказа? Пришить их силой?        Слава бегом залетает в свою комнату, закрывая дверь и подпирая его комодом. Так, чтоб никто не зашёл. Он закидывает туда все игрушки, зовущие его играть. — Где твои пуговицы, дружище? — кричат с фотографии Андрей и Ваня, размахивая руками. — Ты ведь останешься, точно? — Я собираюсь домой, уроды, — заявляет парень, отправляя их в ящик комода. — И не вернусь сюда никогда!        Слава забирается на кровать, сворачиваясь калачиком. Он держит одеяло, пытаясь сымитировать им объятия, подтягивает колени к груди, накрываясь с головой. А там бьются фразы от Других мамы и папы. Про иголку и пуговицы, правильный выбор… нет. Он найдёт другой способ сделать Мирона человеком! Навсегда!        Сон приходит быстро. Слава распахивает глаза уже счастливый, правда, перед ним вся та же комната, а за окнами мир, где даже среди бела дня можно увидеть звезды на небе. — Какого черта, — ругается Карелин, нетерпеливо оттаскивая комод от двери. Игрушки спали. С фотографии не кричали копии его друзей. Совершенная тишина во всем доме.        Спускаясь по лестнице, Слава прислушался. Из кабинета Другого папы доносилась слабая мелодия расстроенного пианино. Нота. Минута. Другая нота.        Карелин подходит ко входной двери, дергает, но заперто. Поняв, что выхода нет, он все-таки идёт в кабинет к копии своего отца. — Эй Вы, — кричит Слава, распахивая дверь. — Где Другая мама? Я хочу попасть домой!        Другой папа оборачивается, и Карелин вздрагивает. Выглядит он ужасно: на животе кожа выглядит точно ткань и сильно оттянута вниз, точно кто-то переборщил с набивкой, из волос торчали неаккуратные нити, кожа на лице сползла к длинной шеей. Дурацкая кукла. Очень страшная и почти настоящая кукла. — Всё быстро уладится, как только Мама отдохнёт. Её сила — это наша сила, — заявляет Другой папа.        Механизм в перчатках вылез из пианино, закрыв рот куклы и разворачивая его обратно к клавишам, грозя пальцем, точно безмолвно отчитывает маленького ребёнка. — Пока Мамы нет, мне нельзя говорить, — объясняет он, продолжая бездумно тыкать на клавиши. На зловещая мелодия из сна. — Не хочешь говорить со мной? Хорошо, я поищу Мирона! — Не выйдет, — говорит Другой папа, разворачиваясь обратно к Славе, — он дважды нарушал соглашение, и маме это не понравилось.        Карелин ужаснулся. Что Бэльдам могла сделать с Мироном? Несомненно что-то очень плохое. Поэтому он быстрее убегает от кабинета Другого отца, проверяя все двери и комнаты. Но там не было ни Мирона, ни Другой мамы.        Слава не может открыть даже дверь на улицу, поэтому остаётся последний вариант — сбежать через Маленькую дверцу, и уже потом вернуться за Мироном. Когда Бэльдам не будет этого ждать.        Карелин забегает в гостиную, где был приглушённый алый свет. Он видел только приоткрытую дверку. Стоило сделать шаг к ней, как шкаф-жук закрыл её своим деревянным телом. Свет стал ярче.        На темно-алом диване сидела Другая мама. Вокруг пропали все картины, даже та, где Мирон не уронил своё мороженое. — Говорят, даже самый гордых дух можно сломить, — улыбается Бэльдам, — любовью.        Славу подхватывает жук-кресло, удерживая Карелина на нем. — Я знаю, ещё никому не вредил шоколад, — заявляет та, открывая коробку, где копошились жуки, — хочешь? Это какао-жуки, — объясняет та, откусывая часть шоколадного тела, оголяя ореховый скелет насекомого. — Я хочу вернуться к своим Настоящим маме и папе, и к Мирону, — заявляет Карелин, стараясь быть грубее и жёстче, — отпусти меня быстро домой! — Мирон часть моего мира, а не твоего, — довольно самодовольно отвечает та. — Он жив и молод, пока мой мир дышит, твои силы кормят не только меня, но и его. Думаешь, чего он к тебе прицепился? — А вот и неправда, — заявляет Карелин. — Мы дружим! — Да на кой-черт ему твоя дружба? Мирон — избалованный мальчишка, который привык, что для него строятся миры. Ему не нужно твоё общение. — Да что ты вообще знаешь о дружбе? Ты никого в своей жизни не любила, никого! Убила мать и собственного сына, а со мной Мирон хоть чувствует себя нужным! Ты отвратительна, — сгоряча выпаливает Карелин всё, что думает. — Разве можно так грубо с мамой разговаривать? — возмущается Другая мама, выкидывая шоколадного жука на пол, где он ещё пару мгновений бьется в предсмертной агонии. — Ты вовсе не моя мама, — заявляет Слава, замечая в глазах Бэльдам гнев и что-то ещё. — Извинись немедленно, Карелин, — вздохнула Бэльдам, сталкиваясь со Славой почти носами, заглядывая своими глазами-пуговками почти в душу. — И не подумаю, — он старается говорить также твёрдо и уверенно. Но выходит не так хорошо, как хотелось бы: он правда испугался. Испугался Другую Маму, испугался за Мирона, за собственную жизнь. Понял, что таким глупеньким был, как непозволительно, но отступать-то уже и некуда. — Я считаю всего до трёх, — строго говорит она.        И она считает грозно, медленно, а со счетом её внешность меняется — конечности удлиняются, она становится до невозможного тощей, но вещи всё равно растягиваются ровно по силуэту ведьмы. Она почти выкрикивает злосчастное: «три», хватая Карелина за плечо с нечеловеческой силой, таща его куда-то. И сколько бы он не сопротивлялся, ничего не выходило.        Это уже были не руки, нет, спицы и части швейной машинки, какие-то иглы. Вся Другая Мама — лишь один огромный жуткий механизм для шитья.        Она пихает Славу в зеркало, и он сам не понимает, как оказывается в другой комнате. Он оборачивается, видя Другую Маму лишь по пояс (часть, которую она поместила в зеркало). — Выйдешь, когда научишься быть любящим сыном, — заявила та, исчезая, оставляя лишь пустую стену за собой.        Славе страшно. От страха и разочарованности в собственных силах он просто бьет дурацкую стену, где исчезла Бэльдам. Почему нельзя было так ещё пару минут назад, когда можно было сбежать и найти Мирона. Когда можно было бы хоть что-то сделать! — Тише мыши… — А то Злая Колдунья Вас услышит!        Слава оборачивается на голоса и ещё больше пугается от увиденного. Три детские фигурки сидели на ржавой кровати даже без матраса. Они были полу-прозрачные, светились голубоватыми огнями.        Карелин приглядывается лучше. Две девочки и мальчик. Старомодная одежда. Косы и ленты. Шляпа на мальчике, он босой, девочки в туфельках. Все слишком разные. И они совершенно прозрачные, расплываются. Полностью отсутствует четкость. — Кто вы? — испуганно спрашивает Слава, разглядывая приведений. — Мы не помним своих имён, — сообщает мальчик, сверкнув глазами-пуговками. — Но я помню свою настоящую мамочку, — закричала более современная девочка, махнув двумя косичками. — Только тише, ведьма ещё может нас услышать, — вскрикнула девочка в совсем старомодном одеянии. — Вы про Другую Маму? То есть… Бэльдам… — Да, — тянет современная девочка. — Она повсюду. Она следила, как нам живётся, и видела, что мы не очень счастливы. — Заманивала чудесами и подарками! А нам хотелось ещё, — рассказал мальчик. — И мы позволили ей пришить пуговицы, — вздохнула ещё одна девочка, подлетая ближе к Славе.        Они шептали что-то ещё, много шептали, но Карелин даже не прислушивался, пока не услышал про кота. — Кот? А что с котом? — поспешно спрашивает мальчик, оглядываясь на привидений. — Сначала он ей помогал, а потом она кричала… кричала, что ненавидит кошек. А недавно… недавно он тоже тут был, — рассказывает девочка с косичками. — Он плакал, — продолжает другая. — Он долго и горько плакал, говорил, что просто не может теперь ничего изменить. Он много перед нами извинялся и звал кого-то. Мальчика с глазами, а не пуговицами. — Он не знал, как спасти его, — объясняет мальчик, продолжая парить по комнате с другими привидениями. — Как сделать так, чтоб мальчишка не застрял здесь..... — Она не сможет запереть меня в чулане не вечно, — фыркает Карелин, прижимаясь спиной к стене. — Может, если у Вас получится выбраться, сэр, — начинает девочка с косичками, — Вы сможете спасти наши глаза.        Слава мог поклясться, что из пуговиц на её лице выкатились слезинки. Самые настоящие слёзы, которые можно было различить и сквозь голубоватое сияние привидений. — Глаза она у вас тоже забрала? — интересуется Карелин, хотя прекрасно видит пуговицы. — Да, сэр, и спрятала. Наши души питают её мир, удерживают его, позволяют создавать новое. Они позволяют жить ей и её сыну вечно. Возможно, Вы сможете их отсюда украсть, тогда наши души освободятся, — говорит девочка с косичками. Кажется, она была из двадцатого века. — Что они делают? — Они дают злой колдунье сил, — объясняет мальчик. — Мы не можем уйти, пока они у неё. Мы распадаемся в пыль, отдавая свои души, дабы этот мир существовал, а ведьма и кот дышали, — объясняет мальчик. — Но как глаза связаны с душой? — непонимающе переспрашивает Слава, чувствуя себя откровенно глупым. — Глаза — это зеркало души, сэр. Пришивая нам пуговицы, она отнимала наши глаза, а с ними высасывала души и поглощала жизни. Мы умирали, а она и кот могли жить дальше.        Карелин хочет что-то ответить, но не выходит. Чувств слишком много, вопросов тоже меньше не становится. Но ему совершенно не важно уже, как устроен этот чертов мир. Ему нужен живой и здоровый Мирон, плед и горячий шоколад с маминым ворчанием, что его никак не отмоешь от кастрюли. Он готов умолять выпустить себя отсюда, лишь бы получить шанс спасти Фёдорова. Только вот и слова выронить не успевает: чьи-то руки хватают за плечи и вытаскивают оттуда.        Слава уверен, что это Бэльдам. Он отталкивает похитителя от себя, когда оказывается в коридоре Другого Розового Дворца. Оглядывается, хватая первое, что попалось под руку, — вазу с завядшими багровыми пионами. Только самообороны, оказывается, ни к чему. Напротив него Мирон. Та же рубашка, чёрные джинсы и босые ноги. Только на лице маска.        Слава к ней тянется осторожно, несмотря на тихое мироновское: «не нужно» и руку юноши, держащую его за запястье. — Всё хорошо, Мир, — говорит вполголоса, тише мыши, дабы злая колдунья не услышала. — Ничего страшного.        Фёдоров отпускает чужое запястье, позволяя медленно стянуть с себя маску. Но он остаётся с прикрытыми глазами, дабы не увидеть ужаса на лице Славы. Только Карелин не вскрикивает. Слышно только сердцебиение Мирона, которое сбивается то ли от страха, то ли от руки Славы, касающейся его лица.        Карелин гладит тыльной стороной ладони чужую щеку, скромно улыбаясь. Ничего страшного. — Это она с тобой сделала? — всё также, тихо-тихо узнает Слава, не переставая поглаживать нежную кожу на лице.        Мирон лишь прикрывает глаза и едва ощутимо кивает, видимо, это значит «да». Хочется причинить Бэльдам такую же боль. И за слезы Фёдорова, которые он ронял при привидениях, и за эти раны. — Всё равно красивый, самый красивый, — честно говорит Слава, неуклюже обнимая тонкое тело.        Мирон не обнимает в ответ, но жмётся ближе. Он по-кошачьи тычется в плечо Карелина, а тот чувствует, как это место становится тёплым и влажным. Фёдоров дышит глубоко, запоминая запах Славы, стараясь успокоиться и наконец отдохнуть. Хоть миг.        А Слава только крепче к себе прижимает, не зная, как лучше Мирону помочь. На лице красовались три глубокие царапины от когтей Бэльдам — по диагонали от лба к верхней губе, чудом не расцарапывая правый глаз. Уже не кровоточили, но что-то Каренину подсказывало, что нужно их обработать. — Нам пора идти, пока она не заметила, — шепчет Мирон, легко касаясь чужой спины, а затем просто выбираясь из объятий, отходя от Славы на два шага.        Они крадутся по коридорам, добираясь до гостиной, где была маленькая дверца. Закрыто. Фёдоров, делавший всё тихо, теперь уже не церемонился. Главное быстро.        Мирон хватает зонтик, висящий на крючке, просовывая его в дверные ручки, тянет на себя, а ногой толкает двери от себя. Ручки отлетают сразу же и двери распахиваются. — Карелин? — послышался крик Бэльдам. Также кричала славина настоящая мама, когда он шкодил.        Фёдоров откидывает от дверцы шкаф-жука, открывая её перед Славой. Карелин никак понять не мог, как в таком тонком теле умещается столько силы? — Быстрее, пожалуйста, — просит он. — Как ты смеешь не слушаться мать? — доносится сверху, а сразу после раздаётся стук каблуков о ступеньки.        Мирон не выдерживает, хватает Славу и почти пинком отправляет его в проход, залезая следом, захлопывая дверцу за своей спиной. — Надо было найти глаза привидений, — говорит Карелин, проползая в узком тоннеле. — А мне надо было вытащить тебя! Ползи давай, — фырчит Мирон, чихая из-за обилия пыли и паутины.        Слава наконец выползает на пол в свою гостиную, пропуская Фёдорова и закрывая дверку на ключ. — Мам, я дома, — кричит он, но в ответ ему только мёртвая тишина. Неужели ещё не вернулась из магазина?        Карелин хочет спросить совета у своего друга, только видит он лишь чёрный кошачий хвост в разбитой кем-то форточке.