Мир за маленькой дверцей.

       Родителей нигде нет. На столе был пакет с продуктами, но всё сгнило, будто они лежали там уже месяц под палящим солнцем. В машине, припаркованной во дворе, тоже никого не было. И только Мирон постучал в дверь, когда солнце стремилось к горизонту. — Я не понимаю, чего она хочет от меня. Я могу становится котом, но могу и больше одного часа быть человеком, — делится восхищённый Мирон, который, видно, успел соскучиться по человеческому облику. — Я не знаю, — бормочет Слава, старательно обрабатывая раны на юношеском лице. — Родители всё ещё не вернулись. Точнее, машина на месте, продукты тоже были на столе, но их нет. — Наверное, они у соседей, — предполагает Мирон, кусая губы от соприкосновения ватки в перекиси к ранам, но успокаиваясь, когда славина ладонь случайно задевает щеку. — Или, может, засели у Мисс Ловад, хозяйкой Розового Дворца, за чаем. А может, кинулись искать тебя. Тебя не было больше суток, — напоминает Фёдоров.        Слава кивает. Мирон и правда говорил мудрые вещи, убеждающие, что паниковать ещё рано. На удивление, с юношей было не обязательно разговаривать. Карелину было хорошо и молчать с ним, обрабатывать тихонько раны и касаться кожи, якобы случайно, главное, смотреть глаза в глаза.        У Славы они были чистым небом, у Мироном же — дном океана. Они сияли у двоих, только совсем по-разному. Если у Карелина теплотой, то у Чёрного Кота холодом. И при столкновении этих взглядов взрывались планеты. Нет, целые вселенные.        Закончив с ранами, Слава потащил гостя к себе в комнату. Уже без мороженого, просто посидеть вдвоём, пока есть такой шанс. Кажется ведь, что всё закончилось. Да. Карелин не спас привидений, но без их глаз не был бы жив Мирон. Так что пусть это будет огромнейшей сделкой с совестью. Они уже сбежали. Вернуться в этот мир — самоубийство.        Карелина очень тянуло в сон. Пока Мирон сидел на кровати, подогнув ноги под себя, юноша удобно устроил голову на его коленях. И прикрыл глаза, позволяя Фёдорову играть с его прядками. Даже сейчас прикосновения Мирона были касаниями кошачьей лапки. — Ты правда считаешь меня красивым? — спрашивает Фёдоров, проводя пальцами по виску. — Ну, ты сказал у Бэльдам, что я всё равно красивый, — напоминает на всякий случай, дабы за идиота не сойти. — Правда, — кивает Слава, сладко зевая, — ты очень красивый. Особенно глаза. Такие большие, синие-синие и ресницы пушистые. У тебя черты лица такие приятные. А ещё ты храбрый и сильный, настоящий, в отличие от всего её мира. Мир, мне очень хочется спать. — Счастливых снов, — улыбается Мирон, касаясь губами его лба. И Слава наконец засыпает абсолютно счастливый, хватаясь пальцами за чужую тонкую рубашку, сминая ткань.        Фёдорову спать не хотелось. Он вообще мало спал с того момента, как стал котом. Часа или трёх в сутки вполне хватало чувствовать себя хорошо. К тому же, обязанности были и поважнее.        Теперь сон никак не шёл из-за приятных черт чужого лица. Если все во сне выглядели лишь беззащитными, иногда забавными, то Слава, черт его дери, был прекрасен. Мирон касается его щеки ладонью, надеясь, что это вышло также мягко, как подушечками кошачьей лапки. Фёдоров тянется, дабы губами к приоткрытым губам прильнуть, попробовать их на вкус и, если что, получить от Карелина в лоб. Но вздрагивает из-за неприятного скрипа, словно кто-то мыл окна. — Слав, — тихонько зовёт он, наклонившись к ушку. — Слава, проснись. Там что-то скрипит по стеклу. Нам надо проверить.        Нет, Мирон не боялся. Он бы и жизнью своей ради Карелина рискнул, сходил бы проверить один. Только не хочется Славу одного бросать. Пусть хоть видит, что Фёдорова утащили, а не гадает, куда тот сбежал.        Мальчик глаз непонимающе открывает. Слава совсем чуть-чуть недоволен, что его разбудили. Но возмущение быстро проходит, потому что нереально на Фёдорова злиться. Правда, разбуди его кто-то другой, Карелин бы долго ругался: так уютно было спать на чужих коленях. Отнимать это у Славы — грех. — Что там скрипит? — интересуется юноша, ещё с мгновение заглядывая в мироновскую душу через синие глаза, а затем уже присаживаясь на кровати.        Мальчишки шагают на этот скрип, доходя до оригинала зеркала, в которое пихнула Бэльдам Карелина в Другом мире. Зеркало было в инее.        Карелин присмотрелся лучше, точно за ним была метель. Сильная. И вдруг снова скрип. Кто-то стёр с той стороны снег с зеркала рукавом. Пригладившись, Слава увидел своих настоящих родителей.        Мама жалась к отцу, они вдвоём дрожали от холода, кожа синела, а одежда и волосы были полностью в снегу. — Мама? Папа? — шепчет Карелин, и тут его будто замечают. Эмоции матери стали радостными, а на зеркале появилась надпись. — «МАН ИГОМОП», — читает Слава мамины печатным буквы. — Помоги нам, — переворачивает он, и родители исчезают.        Парень с секунду увиденное переваривает, смотрит в одну точку, пока с силой не бьет по зеркалу. А потом снова и снова. Мирон от такого вздрагивает, подлетая к Славе и разбившемуся зеркалу, только даже не успевает рассмотреть руку. Карелин бежит куда-то, и Мирон слишком поздно понимает, куда имеенно.        Слава уже ключ поворачивает в дверке, когда Мирон на него налетает, оттаскивая от неё. — Ты пойдёшь прямиком в ловушку. Нельзя, думай уже своей головой, — психует Фёдоров, придерживая своего друга. — Почему нельзя? — интересуется Слава. — Там мои родители! Мне нужно их спасти! Или… или ты не со мной? — Конечно, я с тобой, дурак, — отмахивается Мирон. — Ты без меня там погибнешь, я же тебя не зря уже спасал, — напоминает мальчик. — Просто, для начала, мне нужно обработать твои руки. А во вторых, нам нужен план. И помощь актрисулек. — Как тебе помогут две старые тетки? Они точно не упакуют Бэльдам в этот скафандр с крылышками, — психует Слава, не отрывая взгляда от юноши.        Мирон тяжело вздыхает. Снова в нем просыпается нечто кошачье, желающее залечить чужие раны. Правда, скорее это было и в нем-человеке. Надо залечить раны Славы, так, чтоб больше у него никогда и ничего не болело.        Фёдоров поднимается со скрипучего стула, укладывая руки на чужие напряженные плечи, начиная массировать их своими ловкими и длинными пальцами. — Попроси их погадать тебе, — пожимает плечами Мирон, по-кошачьи ласково боднув чужой висок носом, прижимаясь ближе к Карелину. — Пойдём наверх, слышишь? Тебе надо чуть-чуть ещё отдохнуть. — Мне надо найти родителей, — разочарованно выдыхает Слава. — Если мы пойдём туда сейчас, твои родители навсегда останутся там. И ты, вместе с ними. Мы все застрянем в паутине. Тебе нужен отдых, — настаивает Фёдоров.        Ему не надо смотреть в лицо Славы, дабы знать что оно выражает. Сейчас это усталость, изученность, отчаяние и обречённость. Мирон пытается дарить хоть что-то тёплое, что в нем есть, но выходит слабо. Будто пытается заткнуть чёрную дыру мячиками для пинг-понга.        Карелин сдаётся. Дальше бесконечный, точно млечный, путь по лестнице, сияющий коридор к одинокой комнате Славы. Мальчишка укладывает голову на костлявые ноги Фёдорова, тот же длинными пальцами перебирает темные сальные пряди волос. — Знаешь, когда мне раньше бывало грустно, я всегда ждал рассвета, — улыбается Чёрный кот, вспоминая, что было так давно, что и не сосчитать. — Я видел небо, вспухающее самыми разными красками. И знаешь, о чем я думал? Звезды. Они ведь остаются там, наверху. Они все пытаются доносить свой свет через множество световых лет, хотя мы ни черта не видим из-за солнца, — ухмыляется Мирон. — А ведь звезда, свет которой мы видим, могла погибнуть секунду назад, день, неделю, месяц, год… и мы об этом никогда не узнаем. Она будет светить нам, даже, когда не осталось сил жить. — В мире Бэльдам всегда на небе звезды, — вздыхает Слава, прикрывая глаза, удобнее устраиваясь на чужих коленях.        Мирон кивает. Знает, что Карелин его не видит, но ровно также уверен, что юноша чувствует это на каком-то другом уровне. Как Мирон знает выражение его лица в любую секунду.        Пока одна рука перебирает волосы, другая ладонь уверенно ложится на солнечное сплетение. Фёдоров чувствует, как чужое сердце рвётся в его холодные руки и как мирно вздымается грудь от ровного дыхания.        Мирон успевает о многом подумать. Прокрутить в голове самые разные события своей слишком долгой жизни. Ему самому так спокойнее, получается даже план примерно раскидать, как стоит вызволить родителей Славы, так, чтоб сам парень в мире за маленькой дверцей не остался. — Расскажешь мне сказку? — тихонько спрашивает Слава, удобнее устраиваясь под чужими цепкими пальцами.        Мирон кивает, шепотом начиная рассказывать историю из своего детства, только делая её счастливой и доброй. А сам думает: если сами живут, как в сказке, то какие им другие? Новые, странные, страшные? Или даже добрые?        А ещё Мирон знает ещё кое-что: если Бэльдам схватит Славу, оставит у себя. И без разницы, будут ли у него пуговицы или глаза, Мирон будет с ним до конца. Зло шипеть на Бэльдам и тепло читать на ухо свои любимые сказки.