свобода — это синоним моря.

— Мы причаливаем? — спросил Слава, когда Охра опустил якорь и приказал спустить лодки. — Можно с вами на берег?       Ваня на юношу оценивающе так глянул, а затем молча кивнул на капитана. Фёдоров трагически смотрел на берег, словно совсем не хотел покидать корабль. И, заметив Карелина, который был полон энтузиазма, немного удивился. — Мирон, а можно мне с вами на берег? — счастливо спросил Слава, безумно скучавшей по земле.       Фёдоров на юношу даже как-то осуждающе посмотрел, точно тот сделал что-то плохое. — Море не любишь? — тут же поинтересовался капитан. — По суше скучаю, — отзывается Карелин, тяжко вздыхая.       Мирон сушу не любил вообще. Он с самого детства был на корабле, наслаждался этим ветром. На земле даже воздух другой. Его всегда привлекали безграничные просторы океана, тайны его глубин, сокровища и приключения.       Слава же без твёрдой земли не мог жить. Если бы мать не отдала его в английский флот за долги, никогда бы он на корабль служить не пошёл. И для Карелина оставалось тайной, как капитан так искренне вздыхает по морским просторам. — Вань! — зовёт Фёдоров. — Сегодня он под твоей опекой, понял?       Охра не возражал. Конечно, попробуй поспорь с капитаном. Ничего ж не выйдет! И мужчине оставалось лишь следить за Карелиным. — Уши надеру, если Ваня пожалуется, — вздыхает Мирон. — Так точно, капитан, — улыбается Карелин, шуточно отдавая честь.       Слава счастлив, даже когда пришлось остаться наедине с суровым Охрой. Мирон зашагал быстрым шагом в город, даже не оборачиваясь. Карелина все-таки удивило, что капитан не позвал его пройтись вместе: Фёдоров вечно его за собой таскал, всему учил и всё объяснял. — А куда он идёт? — По делам, которые считает важными. Ему бы на офицеров не нарваться, — сердито буркает Ваня, сидя на песке. И, снимая сапоги, мужчина закатывает штаны, вышагивая по берегу.       Карелин сравнивает в голове Охру и Окси. Из всей команды только у них были прозвища, что удивительно, Слава думал, что все пираты их носят. Мирон был намного ниже Вани, а ещё выглядел не хуже английских офицеров, хотя носил самые простые вещи.       У Фёдорова были бежевые штаны из мягкой ткани, собирающиеся на коленках, показывающие всю его худобу, заправленные в чёрные тяжёлые сапоги по колено с круглым мысом. Его тело украшала свободная белая, почти прозрачная рубашка, расстегнутая на первые три пуговички, с острым воротничком. Он всегда закатывал рукава по локоть и заправлял рубашку в брюки, иногда, в ветреную погоду, сверху накидывал удлинённый кожаный камзол, который, скорее, назовёшь плащом.       Ваня же предпочитал всему кожаные и сильно облегающие штаны. Сапоги у него были на вид лёгкие, сильно шнурованные большими темными лентами, но тоже кожаные. Рубаху или что-то вроде того Карелин никогда не видел за плотно застегнутым пиджаком. Множество непонятных шнуровок, необходимость которых видел лишь сам Охра. Иногда его голову накрывала треуголка, но довольно редко.       Оружие, кстати, всегда при них было. Только, если Мирон предпочитал шпаги, сердце Евстигнеева было отдано револьверам. Они были лучшими друзьями, в принципе, логично. Капитан корабля и его правая рука, частенько распивающие ром вместе. Правда, теперь всё реже и реже – Фёдоров теперь при любой возможности обучал Славу всему, что умел сам: от вязания узлов до стрельбы. Борьба на шпагах, основные математические действия, чтение. Фёдоров даже уперто пытался заставить Славу хоть что-то выучить по латыни. Он давал Карелину свои драгоценные книги. Только не просто так. Слава всегда брал одну, прочитывал её, рассказывал Мирону содержание и только после этого получал новую книгу.       Мальчишка теперь уверенне чувствовал себя в сражениях на шпагах. Конечно, он вообще не представлял, как можно проткнуть острой штуковиной человека. Но успехи были: Слава намного дольше держался, когда против него бился Мирон. И однажды, всего один раз, он с палкой победил Фёдорова со шпагой. Как же он собой гордился, хоть и понимал, что его победа — заслуга Евстигнеева, на которого отвлёкся капитан. Он это сразу признал, но ответ Мирона был краток: «Победа честная, я сам виноват, что отвлёкся. Ты молодец, Слав».        За эту фразу – только бы услышать её ещё раз – Карелин был готов многое отдать. Он даже начал заниматься! Для улучшения своей физической формы до Ваниной или Мирона. Бегал по палубе туда и обратно, подтягивался, отжимался. И он никогда не замечал Фёдорова, который за ним внимательно наблюдал с довольной улыбкой. А потом Мирон стал с утра заниматься вместе с ним, сразу появился стимул делать все лучше и быстрее: Капитан же смотрит! — Ты чего задумался? — спрашивает Ваня, который, видно, что-то рассказывал, блуждая по косе. — Сравниваю жизнь на суше и на корабле, — тут же врёт Слава, не говорить же, что он сравнивал Капитана с вопрошающим, а затем и вовсе увлёкся мыслями о Фёдорове. — И чего сравнил? — с подозрением спрашивает Ваня, теперь уже не под ноги себе заглядывая, а на Славе взгляд задерживая. — На суше всё равно лучше, — вздыхает Карелин. — Но мне нравится с вами, даже очень. Безмятежно. Я видел только других пиратов. Отцовский собутыльник был одним из вас, он угрожал мать шпагой проткнуть, когда она прятала ром или бурбон. — Ошибочка, — Слава услышал за спиной знакомый голос, и Ваня, напротив, тут же изменился в лице, теперь он улыбался. — Одним из «нас», — добавил Мирон, — ты часть команды, ты тоже пират.        Фёдоров прошёл мимо Славы, слегка задевая его плечо. Он вручил в руки Вани множество свёртков, толстая грязная ткань не давала представления, что это может быть. — Отнесёшь на корабль? В мой кабинет, пожалуйста. А к закату привези обратно лодку. Заберёшь меня со Славой, хорошо?       Ване снова оставалось только кивнуть. Он смотрел непонимающе на капитана, но и слова против не мог вымолвить. — Ты же не против со мной пройтись, Слав? Сомневаюсь, что ты хочешь на корабль прямо сейчас.       Карелин про существование Вани в этот момент вообще забыл. Он восхищенно на капитана смотрел, радуясь, что у него есть время до заката. До заката на суше, до заката рядом с Мироном! Это же просто неописуемо. — Я? Я хочу пройтись, конечно, хочу, — восторженно отозвался Слава, чуть ли не прыгая от счастья. — До вечера, Вань, — улыбается Мирон, на Славу взгляд кидая, тоже совершенно счастливый. — Мы скоро вернёмся. — Так точно, капитан, — разочарованно бросил Ваня, вышагивая к лодке, — не наткнитесь на офицеров.       Мирон Карелина сразу увёл в противоположную сторону, заставив Славу обеспокоено обернуться на Охру. Почему-то ему казалось, что они поступили очень нехорошо. — Ты его обидел, — говорит Слава, заглядывая в ярко-синие глаза капитана. — Что? Нет, совсем нет, — непонимающе говорит Мирон. — С чего ты взял вообще? — По его лицу, видно же, что он обиделся. Ты сделал ему больно. Стоило, наверное, с собой тебе его взять, а меня на корабль отправить. — Не рационально, — покачал головой Мирон. — Оставлять тебя на корабле без нас — опасно, это раз. Тебе нельзя доверить покупки, точнее, доверить можно, смотреть пока на них нельзя. Ты будешь долго добираться туда и обратно. К тому же мало ли – ты сбежишь? А Ваня привыкший. У него есть приказ, и он его исполняет. Вот и всё, не бери в голову. Лучше расскажи, чем тебе так суша нравится?        Слава смотрит на Мирона задумчиво, вот вроде взрослый такой, такой умный, а элементарных вещей не понимает. Или это в пиратском кодексе написано, что приказ выше любых чувств?        Карелин считал это совершенно нечестным — эмоции и чувства — очень важная часть человека, как же можно забывать про них и действовать исключительно приказу? Это неправильно.        Но в спор Слава ввязываться не стал. Поговорить с Мироном о суше было бы интереснее и безопаснее. Ведь свою точку зрения об Охре капитан выложил достаточно точно. Не поспоришь с ней, потому что у каждого своё мнение. — Суша? Ну, есть уверенность в завтрашнем дне. Здесь рисков меньше. Я точно знаю, что меня не сожрет акула, я не потону, у меня не закончится дыхание. Я ступаю на твёрдую землю, ничего не трясётся. И здесь более разнообразный пейзаж... Я с детства к этому привык.       Слава оглядывается вокруг, присаживаясь на молодую траву. Вокруг природа: большие деревья, создающие тень, какие-то цветы яркими огоньками мелькают в траве. Один большой шмель, опыляющий цветок. — Разве не красиво, Мирон? Ну, вдохни полной грудью. Столько запахов! Всех за вечность не запомнишь!       Фёдоров послушно дышит поглубже, рядом со Славой приземляясь на траву и ещё прохладную землю. Он оглядывается, пытаясь увидеть этот закуток глазами мальчишки, но выходило плохо. — Я вырос на море, — тут же говорит Мирон. — Я люблю волны и соленую воду, я люблю пытаться удержаться на плаву в бурю, я люблю чувствовать попутный ветер. Прикрой глаза, — Фёдоров просит, а не приказывает. Именно поэтому Слава послушно глаза прикрывает. — Представь первые лучи солнца, касающиеся мачты, лёгкий ветерок, что дует тебе в лицо, — капитан ласково изображает порыв ветра, сложив губы трубочкой и выдыхая в чужое лицо. — Ты чувствуешь себя свободным, Слав. Я клянусь, что свобода — это синоним моря.       Карелин свои голубые глаза распахивает, сталкиваясь с мироновскими ярко-синими. Фёдоров в глазах мальчишки видит штиль, тот самый, что так редко дождёшься на море. Юноша в глазах капитана видит небо над своим домом. Кажется, во многих милях отсюда. — Слав, — Фёдоров первый взгляд отводит, — а как ты попал на английский корабль? — Мой отец, покуда был ещё жив, много пил и играл. Мать любила его и изо всех сил старалась остановить. Но у неё не вышло. Он помер, а все его долги легли на хрупкие плечи матери. Она вертелась, как могла, я пытался помогать. Но в один прекрасный день она просто сдала меня на корабль. Я работал во имя Короля, а всё, что зарабатывал, гасило долг.       Слава поджал губы и замолчал, разглядывая зеленушку вокруг себя. Чужая сильная рука мягко легла на плечо, подбадривая. У Карелина было ощущение, что Мирон с ним рядом был всю жизнь, а не эти пару недель.       Они молча так и просидели до заката. Встали, когда голову Славы, удачно устроенную на мироновском плече, увенчали алые лучи заходящего солнца.       В назначенном месте их уже ждал Ваня. На корабль они тоже добирались молча: Слава размышлял о своей жизни на суше, Мирон потерялся в чужом море, а Охра просто не хотел говорить.       Евстигнеев разбирался с лодкой, а Мирон просто скрылся в своей каюте. Слава же, неимоверно уставший за день, решил всё-таки позаниматься, пока корабль стоит.       Это была его старая утренняя программа: бег, отжимания, подтягивания. А потом стоять, наблюдая за горизонтом, только в этот раз всё пошло как-то не так.       Стоило Славе облокотиться на борт корабля, как его кто-то толкает и почти кидает за борт. За пределами судна Карелин правда оказывается, только его держат за руку, пока он сам не схватывается за край.       Мальчишка висит над синей поверхностью, а в голове визжит: «Только не смотри вниз». Он смотрит в глаза того, кто его скинул. И даже как-то не по себе становится: его скинул Ваня. — Мирон сказал, что ты один из нас, — напоминает Евстигнеев, очень холодно на юношу глядя. — Мы все проходили такой “обряд инициации”. Подтянись так 20 раз, и я подниму тебя.       Карелин смотрит ошеломлённо. Но спорить некогда: руки у него тоже устать могут. Он послушно начинает подтягиваться, а сил-то все меньше и меньше. На семнадцати он останавливается. — Я больше не могу, — говорит Слава, точнее, почти мычит. — Пожалуйста, вытащи меня, я не могу.       Карелин, наверное, ещё бы подтянулся, будь он на палубе. Но он над водой. Корабль долго здесь стоит, значит, всякие потраха уже выкидывали в воду. А значит, какая-нибудь акула вполне могла принять это место за новую кормушку. И не побрезговать Славой, если он свалится. Ему нужны были силы, дабы оттуда выбраться, но они заканчивались. — Подтягивайся.       Слава внимательно глянул в глаза Вани, ни капли сострадания. Даже когда губы изогнулись в немом: «Умоляю, вытащи», – пришлось подтягиваться ещё раз. У самого сил, дабы перебраться за борт, не было. Да и была вероятность свалиться окончательно или быть скинутым Охрой.       Когда Слава шёл на девятнадцатый раз, уже откровенно не чувствуя рук, Ваню оттолкнули от этого места. Страх на секунду сжал всё нутро: вдруг кто-то из команды? Тогда Карелин точно пойдёт на корм акулам. Но от сердца тут же отлегло: это был Мирон. Испуганный Фёдоров, который быстро затащил Славу обратно на корабль. — Ваня, ты идиот? Нет, ты идиот! Полнейший кретин. Он ребёнок! Он просто ребёнок! — Мирон кричит, не сдерживается, поднимая Славу на ноги. Зря: ноги у него трясутся, а голова кружится.       Стоило Охре сделать шаг к ним, как Мирон, сам от себя не ожидая, на автомате тянется за шпагой. Он перехватает ремень, будто так и было задумано. Но тут не то что Ваня, Карелин, которому не до этого вообще было, заметил, что Фёдоров хотел взять в руки именно шпагу.       Окси правда был испуган, он резко развернулся на каблуках сапог, перехватывая Славу поудобнее. Кажется, потащил его в свою каюту, но парень ни черта не соображал.        Уже в ней Мирон что-то капал в чистый стакан, пододвигая потом его к Карелину, все ещё находящемуся в шоке. — Пей. Залпом. Полегчает, — командует он, и Слава подчиняется. Жидкость неприятно обжигает горло, но до Карелина, наконец, доходит, что он уже в каюте, и становится спокойно. — Не стал я пиратом, — вздохнул Карелин, разбивая тишину.       Мирон на него подозрительно взглянул, точно он огромнейшую глупость сморозил. Впрочем, всё так и было. — Раз я сказал, что ты один из нас, то ты один из нас. Ваня вообще нечестно поступил. Мы все тренировались, прежде чем вот так делать. По пять раз, по десять за бортом. Всегда вытаскивали с первого «хватит». А тебя, неподготовленного... Так нельзя было.       Мирон замолкает на пару минут, точно паузу выдерживает какую-то особенную, но быстро продолжает. — Я стащил тогда твои документы, ну, с того корабля, — говорит Фёдоров, начиная шариться по ящикам стола. Он достаётся оттуда один свёрток. — Это от меня, Вани и команды на твой день рождения, — улыбается тот и как-то скромно протягивает, — открывай.       Слава поражён, он даже «спасибо» выронить не может, лишь с трепетом развязывает полученный свёрток. Большой такой, точнее, длинный. Металл внутри ярко сверкнул от лампадки в уголке стола. Карелин развязывает быстрее, и перед его взглядом предстает шпага. Такая была у капитана английского флота. Тонкая золотая ручка небывалой красоты. — Нравится? — с улыбкой спрашивает Фёдоров. — Очень, — только и роняет Слава, поднимая глаза на капитана, — я... спасибо, но не стоило. Правда, но я безумно благодарен.        Мирон лишь махает рукой, а затем лезет под стол. Оттуда он достаёт тяжелую деревянную коробку, прокатывая её по столу к шпаге. — А это лично от меня, не такой блистательный подарок, правда, но мне он был дорог, — объясняет Мирон, кивая на коробку.       Слава бережно и с восторгом проводит по резьбе на коробочке из тёмного дерева. Он её открывает, рассматривая подарок. Револьвер. Старинный такой, он таких никогда не видел. — Отцу его дарил мой дед, он – мне, а я очень хочу отдать его тебе, — вздыхает Мирон тяжело. — Ты заслуживаешь стрелять из оружия с историей, то, которое действительно можно назвать настоящим искусством.       Слава смотрит то на револьвер, то на Мирона. Он с трепетом проводит по холодному металлу, восхищаясь красотой и силой этого орудия.       Мирон в его возрасте тоже восхищался убийственной силой оружия, да и восхищался бы до сих пор, если бы не смерть Алисы, единственного человека, которого он любил. — Не стоило, правда, не стоило. Но мне очень приятно... Спасибо, — неловко роняет Слава, разглядывая капитана. — Постарайся себя не покалечить, — только и роняет Мирон.