свобода — это синоним моря.

       Восход. Усталые лучи солнца скользят по палубе, окрашивая тёмное дерево в золотые искры. И абсолютную тишину нарушают только громкие вздохи от сильной усталости. Слава тихо шепчет себе под нос, сколько он уже подтягивается над морской гладью. — Хватит уже с тебя, — вздыхает Фёдоров, облокотившись на бортик, отпуская глаза на пыхтевшего юношу.        Карелин уверен, что в ту секунду они, глаза капитана, с небом слились, стали чем-то единым. Капитан не спрашивает даже, просто за руки хватает, на палубу вытаскивает и за плечи придерживает дальше, опуская ладонь одну к лопатке. — Ты потрясающе справляешься, — гордо улыбается Мирон своему «воспитаннику». — Тебе не надо так много заниматься. — Я слабее всех на борту, это неправильно, мне надо их всех догнать, — Карелин шмыгает носом, утирая пот со лба рукавом рубашки. — Ты не можешь меня от всех защищать.        Мирон ухмыляется по-доброму, садясь напротив Карелина, складывая ноги по-турецки и волосы чужие взъерошив. У Фёдорова рубашка новая, белоснежная, из чистого шёлка. По фасону всего одна пуговица, по центру, сама ткань крест-накрест, ключицы оголяет и плечи немного, хотя рукава длинные. На нем брюки чёрные чуть выше щиколотки, легкие такие. И весь образ воздушный до невозможности. Слава насмотреться не может, поэтому лишь губу нервно прикусывает, разглядывая нежную кожу цвета слоновой кости. — Дуралей ты, Славка, — улыбается Мирон своей сверкающей идеальной улыбкой, искренней, во все тридцать два, как только он и умеет. — Я иногда мечтаю, чтоб меня от всех их защитили. — Охра разве не защищает? — немного недовольно бурчит Карелин, вспоминая лучшего друга капитана. Вроде бы и готов ради Фёдорова на всё, но только не Славу на корабле принять. — Кто бы Ваньку от самого себя защитил, — вздыхает капитан, невесело губы поджимая. — Он хороший, правда, то, что ты вчера прочувствовал… не похоже на него совсем. Ваня перед всеми тебя защищал, чуть ли не в драку лез. Может, он хотел сделать тебя сильнее. — Меня Ваня совсем не испугал, — бессовестно врет Карелин, свято веря, что так будет лучше им всем. — Меня ты испугал, когда за шпагу схватился. А больше и бояться было нечего. Честно, — сам себе кивает Слава, точно поддакивает. — Когда чувствуешь опасность, нужно защищаться.        Карелин головой отрицательно качает и встаёт с пола, начиная расхаживать по палубе, резко опрокидывая ведро с мыльной водой по направлению к Мирону. Следом выливая из вёдер мелкую рыбёшку. — Я вызываю у тебя страх? — интересуется Слава, пиная рыбёшек в сторону Мирона. — Ты вызываешь у меня ощущение, что ты сходишь с ума, — Фёдоров даже не морщится, просто с пола встает, босыми ногами вступая на эту поляну из воды и рыбы. — Какого черта ты творишь? — Хочу, чтоб ты понял кое-что. И вывожу тебя из себя, разводя вокруг хаос, угрозу, опасность, — фырчит Карелин, доставая швабру и отламывая от неё часть — так, чтоб только палка в руках осталась. — Защищайся. — Карелин, ты сдурел? Что ты творишь? — Мирон только шаги от Славы назад делает, лишь бы из-за рыбы за борт не полететь или из-за мыльной воды разлитой, да и Карелин бы как не улетел с его грацией картошки.        Фёдоров действительно больше за Славу переживает, с его-то неловкостью. Конечно, постоянные сражения на саблях или палках ловкости юноше добавили, но он до сих пор мог убиться, надевая штаны с утра.        Карелин смело продолжает нападать на капитана дурацкой палкой, пока Мирон почти испуганно по палубе носится. Красиво, с ловкостью, чуть ли не трюки выделывая, не понимая, что на Славу вообще нашло. В голову всякое приходит, хоть в русалок, сводящих с ума, начинай верить после всего этого.        И вот Карелин палкой в Мирона тыкнуть пытается, только на рыбине поскальзывается. Фёдоров упасть юноше не даёт, за палку хватается, тянет на себя резко, так, чтоб Слава в его грудь врезался и палку от неожиданности отдал. Капитан юношу к себе прижимает, крепко так, палку в сторону откидывая. Он руку между лопаток укладывает и в карелинские ясные глаза смотрит. Голубые, как волны у самого берега в тихую погоду, кажется, с мелкими прожилками морской пены у зрачка или это только отсвечивает так…        Слава не дергается, ладонями в чужую грудь упирается и моргать боится, лишь бы момент такой не спугнуть. — Видишь, сейчас ты не полез за саблей, хотя я сглупил также, как Ваня, — вздыхает он. — Разница-то огромная, — отзывается Мирон, — Ваня пытался навредить тебе, а не мне. — На кой-черт тебе переживать хоть за кого-то, кроме себя?        Слава готов себе подарить пару оплеух за эти слова: Мирон в миг помрачнел, нахмурился и отошел в сторону. Точно сам наконец понял, что Карелин сейчас не упадёт, что юноша крепко на ногах уже держится и больше не бросится на него с палкой. — Я капитан, — невесело отзывается тот, точно из него эти слова вытягивали. — Понимаешь, это судно — мое детище. Этот корабль дал мне семью, а затем подарил нечто большее, чем она. Только волны, эта мачта и Ваня были со мной, и когда мир рушился, и когда от счастья я был готов прыгать, точно малое дитя. Я умру за этот корабль, я клялся. На нем всегда будет то, ради чего стоит идти ко дну, — «например, ты» добавляет про себя Мирон к своему грустному монологу, вздрогнув от того, как хорошо мысль легла на строки. Точно он должен был произнести её вслух, но язык лишь ударился о зубы, как морские волны о скалы, разбивая слова на тысячу мелких и незначительных капель.        Слава только ближе подходит, несмотря на то, что Фёдоров сейчас явно хотел только скрыться прочь от всех лишних людей, спрятаться от уже желанных карелинских глаз, но Мирон лишь отрицательно качает головой. «Не стоит, не подходи ко мне, я сейчас взорвусь», — хочет он передать. Только в мыслях скорее вертятся просьбы о собственном спасении. А юноша совсем другое слышит в этих еле уловимых движениях головой. Там настоящий вой, как же Фёдорову тяжело среди всего этого.        И Карелин шагает ближе, лишь молча обнимает капитана, надеясь, что свидетелями останутся только чайки. И никого больше. Мирон сначала ничего не делает, просто застыл, как мраморное изваяние. И лишь потом, спустя пару мучительных секунд, кладёт руки на чужую, влажную от пота, спину. — Ну чего с тобой, Славче? — тянет ласково, ловя чужой подбородок, направляя лицо Карелина так, чтоб смотрели друг другу глаза в глаза.        Юноша много чего сказать хочет, только с языка ни черта нужного не срывается. Все и остаётся внутри, заставляя кусать внутреннюю сторону щёк, пока эти фразы скальпелем вырезают в черепной коробке на стенах портрет капитана. — Мирон, — раздаётся со стороны лестницы в каюты, только речь довольно резко отрывается. — Извините, что помешал, капитан, — холодно, но четко проговаривает Ваня. — Ты не мешал, мы уже заканчивали эту учебную бойню. Что там случилось? — спрашивает, выпуская подборок славин из длинных и аккуратных пальцев.        Мирон разворачивается к другу, а Карелин тут же чувствует себя лишним и каким-то слишком неудобным для этого мира. Он плечами ведёт сконфуженно, глазами за злой взгляд Вани цепляясь. Охра, кажется, мог прямо сейчас его этим взглядом сжечь. Фёдоров вовремя это замечает, вставая ровно перед Карелиным, взгляд этот уничтожающий на себя принимая. — Мы нашли мальчишку и кое-что с ним, требует капитана, чтоб рассказать, — вздыхает Евстигнеев, прося Мирона за ним спуститься.        Капитан поворачивается к Славе, подбадривающе улыбаясь. Не будь здесь Охры, Слава уверен, что Фёдоров бы снова в волосы бы его забрался и играл пальцами нежно. — Слав, прибери здесь, пожалуйста, и спускайся в камбуз, надо помочь приготовить обед, — говорит Фёдоров, кивая ещё заметно, мол, дерзай, а сам шагает к Ване, скрываясь где-то на лестнице.        Карелин кивает согласно, стягивая со своих плеч персиковый камзол английского флота. Он хватается за швабру, сразу начиная мыть полы от масла, раскидывая рыбу по бочкам.        Уже в камбузе Слава нервничал, очищая от кожуры дурацкую картошку. Старый кок смотрел на него с сожалением, подперев ладонью голову, внимательно наблюдая за всеми действиями. — Меня засунули на этот корабль, сохранив жизнь, но сделав её никчемной, — бурчит Карелин, — меня оставили здесь в эпицентре людей, которые меня ненавидят. Но стоит было одному человеку понять меня, как за это меня возненавидел единственный дорогой ему человек! Это нечестно, — психует Карелин, разрезая картошку в рыбную похлебку на мелкие кусочки. — Ох, сын мой, — вздыхает старый пират, клюкой пиная Славу по косточке голеностопа. — Мирон так за Алисой не бегал, как носится за тобой, — вспоминает кок. — Просто кто-то нашёл, к чему приревновать, и всё. А ты на провокацию реагируешь и ревнуешь тоже, — заключает тот.        Карелии слушает внимательно, но мозг перестаёт воспринимать информацию на моменте: «он так за Алисой не бегал». У повара мудрые мысли о том, как избежать этих столкновений со вторым этим фигуратом истории. А в голове все равно откладывается: больше, чем за Алисой. — За мной он бегает сильнее, чем за Алисой? — все-таки переспрашивает Слава, из-за чего старый пират лишь отмахивается. — Ради Алисы он был готов умереть, за тебя он готов вскрыть глотки и не одной сотне людей, понимаешь, да? — просит сравнить кок, и Слава густым румянцем покрывается. Хочется до Фёдорова добежать и обнять его. Только вот повар тормозит, заставляв продолжать чистить картошку всем на ужин. — Смотри, не пересоли бульон, юнга. — Да о чем Вы таком говорите, — отмахивается Слава, точно секунду назад не хотел на шею к Мирону кинуться. Точно что-то тёплое не полилось с трепетом крыльев бабочки от солнечного сплетения к низу живота. Просто потому что Карелин в чьих-то глазах мелькнул для Фёдорова более важным. — О том, что вижу. Ты дорог капитану, юнец, цени это, — улыбается старик, поглаживая роскошную бороду, заканчивая чистить рыбу. — Знаешь, чего его Охра позвал?        «Потому что тоже влюбился и ревнует», — выпаливает мысленно Слава, только наяву лишь губу прикусывает, ожидая продолжения. — Нашли пацаненка. На год тебя помладше будет, а с ним карта сокровищ, говорит, пираты его условия до рабства ухудшили, а он в отместку сбежал с ней. Вот, только капитану согласился объяснить, что на карте есть что.        Ревнивая натура в Славе недовольно фырчала, что не нужны им ещё гости на корабле. Часть, нуждавшаяся в общении, была рада сверстнику. Но весь Карелин был счастлив, что Мирон нашёл дело по его способностям и заслугам. К несметным богатствам. — Ты не мрачней, юнга. Если у Фёдорова кто-то в сердце, то..., — старик договорить не успевает.        Из камбуза кока позвали, мол, по приказу капитана. Старик и пошёл, попросив Карелина оттереть от грязи тумбы. Слава этим и занялся, полностью погруженный в свои мысли, пока дверь кухни не растворилась. — Вы как-то быстро, я даже не успел ничего оттереть.        Только вместо ответа Славу сбивают с ног, прижимая к холодной стене. И напротив юноша видит только глаза, полные ярости.