свобода — это синоним моря.

       Слава испуганно хватается за руку, сжимающую его шею, второй рукой пытаясь нащупать на тумбе хоть что-то тяжелое или острое.        Чёрные мушки перестают мелькать перед глазами, и помимо озлобленных глаз Слава видит лицо Охры, скривившееся в каком-то диком выражении.        Хочется закричать, что он старший совсем с ума сошел, только воздуха слишком мало. И слова выдавить не получается, лишь неловкий выдох, больше похожий на скрип половиц.        Под руку наконец вилка попадается, и Карелин, не долго думая, её в руку чужую втыкает, чуть поближе к себе, чем локоть. Ваня в лице мгновение меняется, только там не боль, а растерянность, точно он сам не понимал, что творит.        Руку свою отпускает, и Слава сам не понимает, как отскакивает, держа вилку на вытянутой руке, как лучшую в мире защиту. Он жадно вдыхает воздух, прокашливаясь, все равно рот рукой свободной прикрывает. Карелин на ногах еле держится, но взгляд от мужчины все равно оторвать боится даже на долю секунды. — Какого черта? — только и может выдавить он, пока Евстигнеев только отрицательно головой покачивает. Кажется, он сейчас более испуган, чем юноша. — Прости, — только и выдавливает он, уносясь прочь.        Страшно в этом мире, кажется, только по-настоящему себя испугаться. Охра держится пальцами за холодное дерево собственной койки, лицом прячась в подушку, сдавленно крича.        Он подушку кое-как бьет руками, сжимает её в ладонях, замечая, что на белой грубой ткани остаются влажные следы, в точности повторяющие кисти его рук. Ваня психует, подушку в сторону откидывает с небывалой злостью, наблюдая, как она ударяется об стену.        Он лбом упирается в матрас, сжимая простынь до побелевших костяшек. Внутри сейчас нет разрухи и пустоты, наоборот, Ваня до краев полон ненавистью и страхом перед своей яростью, который ведёт далеко не равный бой.        У Евстигнеева всё тело дрожит, он боится, что Слава пойдёт к капитану жаловаться на эту ситуацию, а тот, в свою очередь, выкинет Охру с корабля, лишив дома. В чем оба, собственно, правы и будут. «Это первый и последний раз, когда я прощаю такое отношение к кому-то на этом корабле», — вздыхал Мирон, допивая бутыль чужого рома из горла. Ваня плохо поступил, скинув Славу с корабля в честь посвящения в пираты. Охра напал на первого человека, который вызвал на лице капитана улыбку после смерти Алисы. — Почему он, если рядом всегда был я?        Это неправильно. Это, черт возьми, противоестественно, так стремиться заполучить внимание человека своего пола. Это отклонения. Но почему даже это у Мирона выглядит так правильно, что за него не стыдно, за него гордишься, что страх быть не понятым не мешает говорить о Славе с улыбкой на лице. Ваня поклясться готов, что видит, как сердце капитана быстрее бьет по рёбрам при одной только мысли о нескладном мальчишке.        Как же злит тот факт, что за все те годы после смерти Алисы он не смог вызвать улыбки на чужом лице, не смог пробудить в Мироне то, что Слава избавил от вечного сна за пару месяцев.        Ване казалось, что он в себе эту ярость никогда не потушит, потому что каждая попытка забыть — лишь новый литр керосина в этот огонь. Он устало трёт переносицу, жест, нагло украденный у Мирона, но оставляющий тепло где-то внутри. — Я ему не расскажу, — слышится за спиной, после негромкого хлопка дверью. — Просто объясни, за что.        Ваня оборачивается, замечая в глазах Славы не злость на всю ту ситуацию, а какую-то даже вину. Он сейчас испытывает вину? Противно становится слишком от себя самого, покуситься на Карелина, всё равно, что на Алису, которую обожал весь корабль. Правда, сейчас сложнее: юношу команда не признает, но он практически точная копия той героической девушки. — Надо стучаться, — выдавливает Охра, тупя взгляд в пол, даже не оборачивается на юношу. — Спасибо. И убирайся. Куда-нибудь от меня подальше. — Нет, — недовольно заявляет Слава, становясь ровно напротив Евстигнеева. — Объясни мне. За что? — Разобьешь его сердце, я убью тебя, клянусь, убью, — огрызается Ваня сквозь зубы, поднимаясь с пола и выталкивая Карелина из своей каюты. — Я не хочу говорить об этом больше, просто прими за данность, что мы не подружимся, — взрывается он, захлопывая дверь и сползая по ней. Нужно срочно проветрить мозги.        Слава застывает, ничего не понимающий, выставленный за дверь чужой каюты, оставшийся без ответов на все свои вопросы. Отвратительное чувство. — Ты чего тут забыл? — интересуется до боли знакомый голос, каждый звук которого оставляет на коже крупные мурашки. — Мы причаливаем. Не хочешь прогуляться? — искренне интересуется, с улыбкой своей фирменной, так, что в Славе за секунду исчезают любые мысли. — Изучал корабль, — врет шустро, обещал же, что не выдаст Охру. — Да, конечно, да, — радостно бормочет Слава, поверить даже не может, что он снова на спасительную сушу выйдет. — Просто гулять или опять по делам? — Просто гулять, — кивает Фёдоров согласно.        Капитан помогает Славе в шлюпку спуститься, сам следом залезает, гребёт задумчиво, разглядывая внимательно черты лица юноши. — Откуда синяки? — спрашивает взволнованно, вёсла отпускает, касаясь следов на шее бережно, невесомо, только кончиками пальцев. — Кто тебя так, Славче?        В глазах Фёдорова страх искренней, горит точно огнём, так сильно, что и на синей радужке проступали золотистые пятна. — Швабра, — бесцветно отзывается Слава, — в ногах своих запутался и сам себя отмутузил. Идиот ведь, да? Сам знаешь, что во мне две четверти глупости и столько же неуклюжести.        Мирон улыбается по-доброму, за ним золотистый диск солнца, уходящего за горизонт, сияет. Он ближе присаживается, ласково по шее пальцами бегает, чувствуя, что Карелин рядом с ним осиновым листом дрожит. Ощущение до жути приятное, только вот горькое чувство с этим мешалось. Ревность колола куда-то слева, меж рёбер, точно не швабра тонкую шею поранила, а рука чья-то, не дай боже, страстью объятая. Фёдорову точно не догадаться, что ладонь, сжимающая славину шею, была ведома любовью к капитану, а не к Карелину. — Мирон, — тянет юноша, когда Фёдоров слишком увлёкся поглаживаниями. Нет, Слава был полностью «за», но хотелось с капитаном погулять на суше до того, как сядет солнце. — Что за мальчика нашли?        Мирон точно от оцепенения очнулся, вздрогнул, возвращаясь на свою лавочку, продолжая грести в сторону берега. — Мальчик с картой сокровищ, — рассказывает капитан неторопливо, — знает, где найти столько золота, дабы век не работать и не грабить. Жаль только, что меня другое богатство больше привлекает.        Фёдоров знает много сокровищ, которые измерялись не в серебре и не в золоте — сердце чистое, любовь искренняя, морские просторы и Слава. Да, Карелин сейчас был главным богатством, которое только и могла подарить ему судьба. Неуклюжесть его, неумелость, но по-настоящему золотое сердце, которым хотелось обладать намного больше, чем несметным богатством какого-то старого пирата, давно отправившегося в вечное плавание по подземным водам прямо в царство Аида. — Иногда деньги важны. Будь они в моей семье родная мать бы не сплавила меня за долги на английский флот. — Что? — не понимающий спросил Фёдоров, сталкиваюсь с глядами со Славой. — Она отдала тебя на тот корабль за долги? — спрашивает, почти не веря словам. Как мать может так обойтись с собственным ребёнком, зная его ненависть к водной стихии? — Откуда долги? — Отец. Связался на наше несчастье с одним старым пиратом, тот его и споил. Угрожал постоянно ржавой саблей матери и мне, обещал выпустить кишки. Ну, пират этот, пьяница старый. Отец скончался от болезни сердца, а он остался нас мучить, — вздыхает слова довольно горестно, носом невольно шмыгая.        Мирон лодку останавливает, сходя на сушу, и Славе выбраться из неё помогает. На берег посудину вытаскивает, дабы её отливом не унесло. Он молчит, пока Карелин свою историю рассказывает, а как только юноша заканчивает, прижимает к себе, обнимая крепко-крепко. Фёдоров отрываться от Славы совершенно не хочет, только ближе льнет, поглаживая по напряженной спине. Карелин обмякает в чужих руках, обнимая в ответ, сам не понимая, что забирает у капитана весь гнев. И на мать, что отдала его сокровище на какой-то корабль к паршивому капитану, и на старого пирата, что мучал Славу и его маму. Карелина всегда хотелось защищать, сейчас того пьяницу хочет разорвать, но он говорит совершенно другое. — Скучаешь по ней? — спрашивает, немного отстраняясь, но полностью объятий не разжимает. — Тоскую жутко. И по ней, и по дому. Да и по суше в целом. Мне безумно нравится на корабле с тобой. Но матери даже долги не простят, если не отработать, — тяжело вздыхает он, носом тыкаясь в чужое крепкое плечо. — Знаешь, а мы не очень далеко от твоего города. Я листал твое личное дело, в глаза бросилось. Мы можем заехать к ней, а потом… потом найдём те сокровища и покроем ваши долги. Ты сможешь помочь матери так, — предлагает Мирон. Он безумно хотел помочь Карелину любым способом, только бы хоть чуть-чуть жизнь его улучшить.        Слава смотрит на капитана глазами, горящими от счастья. Он приедет домой, поднимется в свою комнату, ляжет на кровать собственную. Карелин сможет обнять мать, познакомить её с Мироном, с самым прекрасным человеком в его жизни.        Они бродят по берегу, пока солнце не скрывается за линией горизонта, блеснув последним ярким лучом. Взгляд Славы прикован железными цепями к Фёдорову, скользя от глаз к яркой улыбке, а сердце то пропускает удары, то ускоряется, замирая где-то между.        Мирон смотрит то на паруса своего корабля, сияющие в золоте уходящего солнца, словно сами сделаны из нитей настоящего серебра, то на морскую гладь, то в чужие глаза. И в славиной радужке теряется, забираясь до самых глубин. Он и раньше ловил себя на мысли, что утопает в них. А в итоге что? Утонул. Утонул так, что не всплыл.        Слава болтает ни о чем, но Фёдоров каждое слово улавливает, даже когда взгляд теряется в шумящей листве или в барашках волн. Ему нравится дикция, тембр, казалось, что мальчик собран из идеальных частиц. Он на него взгляды взволнованные кидает, точно надо что-то важное сказать, но оно в слова из головы не собирается.        Обратно на корабль поднимаются, и Мирон тут же направление корабля меняет. В сторону славиного городка, в место, что так долго было для него домом.

***

       Сходить на берег сейчас слишком волнительно. В лодке, помимо Мирона и Карелина, ещё и Охра, из-за чего каждого душит тишина. Как бы капитан не пытался начать беседу, все обрывалось спустя пару фраз.        А следом и другие лодки к берегу стремятся, на корабле мало кто остался. Здесь пираты хотели, как минимум, отправить письма родителям. Кто-то, как и Слава, был уроженцем этих земель, поэтому побродить по родным улицам являлось чем-то слишком нужным.        Юноша ведёт часть команды к трактиру матери, кажется, Фёдоров планировал оставить здесь неплохую сумму. Только Славе сейчас отчего-то до жути неловко. Мать явно не ожидает увидеть его сейчас, увидеть живым. Скорее всего, её давно оповестили о том, что пираты захватили корабль. Точнее, защищали себя так, что перебили половину английского экипажа, забрав с корабля только Славу.        Вот и знакомый трактир, на втором этаже которого Карелин жил раньше. Место, где он вырос. Какой-то трепет от этого места и у Мирона в груди, он может увидеть мать человека, запавшему ему намного глубже, чем просто в душу.        И только Евстигнеев просто грубо толкает дверь, заходя внутрь. Все посетители, правда, было их совсем немного, обернулись на трель колокольчиков, оповещающих о новых гостях. — Слава, — шепчет полная женщина, сразу как-то побледневшая. Темно-бордовое платье, пожелтевший и заляпанный фартук, но белоснежный чепчик. Пара выпавших на лицо прядей с серебряными нитями седины. — Мама, — отзывается он, тоже теряясь, пока Мирон не подталкивает его вперёд ласково, заставляя добраться до матери, загребая её в объятия. — О! Недо-пират пожаловал обратно к материнской юбке, теперь совсем не отдерешь! Тоже мне, морские волки, пошли на поводу у мальчишки, привезли его, — бормочет пьяный мужик, Слава от голоса дергается, тот самый пират, споивший отца. — Хозяйка, в честь возвращения надо бы всем налить чего покрепче!        Ваня первый голову поворачивает, смиряя старого пирата презрительным взглядом, даже злым. Ведь уж если Мирон выбрал этого мальчишку, то донимать его только Евстигнеев и может, из-за подбитого самолюбия. — Мне кажется, тебе уже хватит, — практически рычит Охра, скалясь на пирата. Славе кажется, что тот просто оскорбился из-за высказываний пьяницы о команде.        У Фёдорова взгляд презрительный, недобрый, совсем раздражённый, убийственный. Карелин бы испугался, глянь капитан на него вот так. Но старому пирату всё ни по чем, он сам забирает бутылку бурбона, перелезая неуклюже через стойку. Наливает себе, глотая сразу всё содержимое кружки, так, что кадык нервно дёргается. — Какие ж вы пираты, если ведётесь на идеи маменького сынка!        Фёдоров переводит взгляд на с пирата на Славу и обратно. Он действительно зол, в глазах недобрый огонёк вспыхнул, показывающий, что это последняя капля. — Это он? — спрашивает капитан, кидая взгляд на Славу. Юноша кивает сам немного испуганно, не хочет, чтоб Мирон с этим связывался, но пират уже закипел.        Фёдоров за шкирку стаскивает пьяницу со стула, тот от неожиданности даже не сопротивляется. Он доводит его до бочки, где маменька руки споласкивала, перехватывая пирата за шею. — Охладись, — кидает Мирон, опуская голову пирата в бочку. Тот дёргается, точно марионетка, сопротивляясь, но капитану, очевидно, всё ни по чем. Он держит его ещё чутка, а затем резко вытаскивает, откидывая от себя в ближайшую стену.        Пират в себя прийти не успевает, как уже вытаскивает шпагу и на Мирона буквально летит. Карелин не замечает, как исчезает где-то его матушка, он сам вперёд подаётся, дабы этому помешать, но Охра аккуратно за запястье ловит с шепотом: «это его битва».        Мирон даже не напрягается. Он тоже шпагу вытаскивает, отражая нападение. Старый пират всем весом на него, кажется, наваливается, а у капитана даже стан не дрогнул. Фёдоров почти не нападает, без особого труда отражает выпад за выпадом, отталкивая пьяницу от себя. Ему не хочется с таким драться, на лице написано, что Мирону просто мерзко от происходящего.        Когда капитану, видно, надает этот цирк, он выбивает шпагу из чужой руки одним движением. Кто-то из команды забирает выпавшее орудие, отдавая Фёдорову. — Как ты пират, если в тебе ни чести, ни совести? Лишь повадки свиньи и любовь к стакану, — злится он, недовольно окидывая взглядом то пирата, то его орудие местами в ржавчине. — Не достоин ты ни пиратом называться, ни орудие такое при себе носить.        У старого пирата слов нет, у Карелина в глазах восхищение, а Ваня забирает шпагу пьяницы из рук Фёдорова. Там уж и мать появляется, а человек, мешавший жить Славе и его матери столько лет бредёт прочь, сыпя проклятиями. — Капитан, — немного нервно кидает кто-то, косясь в окно, — там солдаты короля.