свобода — это синоним моря.

— Без паники, и не из таких передряг выбирались, — вздыхает Мирон, — оборонительная позиция, по возможности, не стрелять, — добавляет он, но затем окидывает трактир беглым взглядом.        Ваня. Ну никогда он не останется позади. И столько лет спина к спине, шпага к шпаге. И остальная команда. Вся. Которая стала немногим большим, чем семья. И они мало того, что в опасности, так ещё и в ловушке. А Слава? После Алисы потерять ещё и его — непростительно. Нет, так много потерь он не может понести за свою жизнь. Тем более, потерять всех в одном месте. Мирон не может ни сдаться королю, ни позволить его солдатам лишить себя семьи и… черт, сейчас не до лжи самому себе. Он не может потерять здесь команду и любимого. Нет. Ни за что. — Стрелять без предупреждения, — холодно говорит он, меняя приказ, а затем все-таки подходит к Карелину, даже не зная, о чем сейчас говорить.        Команда выбирала, как лучше расположиться, дабы избежать удара со спины, дабы их не разбили. Охра командовал и переворачивал столы на манер щитов, прося оставшихся посетителей где-нибудь спрятаться и беречь свои шкуры самостоятельно. Старый пьяница, пыл которого остудил Мирон, тоже был не очень рад приходу короля. Наверное, это в крови у пиратов — быть против власти. — Простите, можно украсть у Вас Славу на пару минут?        Мирону как-то неудобно перед женщиной, растившей человека, запавшего так глубоко ему в душу. Стыдно как-то. Она его растила, любила, видела с какой-нибудь красивой девочкой. А случился Мирон, который забрал его с английского корабля. Фёдоров, который теперь подвергает Славину жизнь опасности.        Карелин с готовностью подходит к капитану, смотрит в глаза большие синие и мнётся сконфуженно. — Прости, если бы не я, то мы бы не оказались в таком… бедственном положении, — извиняется Слава, грустно блеснув глазами, тупя глаза в пол. — Глупости, это не твоя вина, — отмахивается Мирон. — У тебя есть выбор, Слав. Я могу отпустить тебя в безопасность с мамой и забрать, если всё закончится хорошо. А могу… позволить сражаться с нами. Плечом к плечу. Ты уже дорос и для таких сражений, — подбадривающе улыбается капитан, касаясь мягкой ладонью чужого предплечья. — Вы сомневаетесь во мне, капитан? — с улыбочкой спрашивает Карелин, отзеркаливая его движение. Один в один. — Я помогу маме спрятаться и спущусь. Обещаю. Я тебя здесь не оставлю. С ума сойду, что и как.        Мирон улыбается с гордостью. Да, именно такого он ожидал от Славы. И счастлив, что так и вышло, несмотря на страх внутри мальчика. А он точно был, Фёдоров клянётся, на собственной шкуре знает, что это. Сам сейчас немного боится. А уж когда это твоя первая серьезная битва — вдвойне тяжело. Особенно, если ты и так моментами чувствуешь себя не в своей тарелке, а тут ещё и статус требует скрывать страх. — Береги себя, Мир, пожалуйста. Я скоро уже спущусь, — просит Слава и исчезает за секунду, шустро уводя куда-то маму. Чтобы быстрее вернуться. Точно для этого.        Мирон себя беречь не умеет, совсем. Он хотел бы предложить сделку, мол: «Давай ты меня сбережёшь, а я тебя». Но понимает, что не того, что рано слишком. Да и зачем он такому, как Слава?        Но мысли разлетаются быстро: в трактир врываются солдаты короля. А Мирон вытаскивает шпагу, готовясь отражать удары, пока воздух уже разрезают первые шумные выстрелы.        Слава слышит, что началось сражении. То самое, которое за жизнь. За жизнь Мирона и его команды. Он утащил маму в свою комнату, шустро прикрывая дверь и готовя ей «убежище», пока всё не закончится.        Он благодарит мысленно отца за то, что тот сделал ему шкаф с одной фальшивой стенкой. Тесно, но мама спрятаться может. Тот хотел, чтоб Слава там прятал разные свои богатства. Но он прятался там сам, от криков пирата-пьяницы и его угроз. — Мам, быстрее, залезай, мам! Мне надо к команде, мне нужно к ним, — Слава готов маму затащить в шкаф, но пока лишь держит фанерную стенку, чтоб поставить её получше, чтоб заметно не было, что там кто-то внутри есть. — Зачем тебе к ним? Слава! — вскидывает руками женщина, хватаясь на белый фартук. — Это пираты, это разбойники! А Король обещал тебе помилование… — Мам, ты же сама знаешь, король никогда не выполняет обещания, — нервно отзывается Слава, который слишком уж волновался за Мирона, который слишком хотел к капитану и команде. Драться вместе с ними, быть настоящей командой. — Он выполнил! Обещал вознаграждение тому, кто расскажет, где эта шайка, и дал. Всё, до последнего золотого, — рассказывает женщина, потрясывая мешочком с монетами.        А Славе плохо становится. Мама. Мама как-то смогла донести королю, что Мирон здесь. Они все сейчас в опасности из-за его матери. Мир точно треснул. Больно стало внутри слишком сильно. Его самый важный в жизни человек точно навёл пистолет к виску человека, в которого он влюбился. Черт. — Мама, — тянет Слава с пустыми глазами, роняя фанеру на пол. — Что ты сделала, мама? Там Мирон, мама, там Мирон!        Карелина вообще не волнует, что в это секунду подумает мать об его отношениях с Мироном. Наверное, оценит это, как чувство благодарности и долга или вроде того. Именно поэтому Слава понёсся вниз по лестнице со скоростью света, лишь бы защитить капитана. Хотя, плохая из него защита, разве что — живой щит. Скорее, быть просто рядом.        Но мама у Славы — женщина не глупая. На веку своём повидала многое. И уж точно видела такой взгляд, как у сына при упоминании пирата. Влюблённый огонёчек только от чужого имени. Стоит, наверное, разозлиться. Только вот она за Славу рада, — хоть тот своё счастье отыскал. То, за что стоит сражаться.        Слава сбегает вниз по лестнице, доставая шпагу. Лязг металла о металл, крики, стоны и противный хлюпающий звук, когда шпага пронзает тело. Шум выстрелов. Запах пороха. И вот он, Мирон. Аж открывается второе дыхание. И Слава, легко отражая чужой удар, впервые пронзает чужое тело клинком сабли. Зажмуривается, вырывая оружие обратно. Блестящий металл запачкан. Он шустро вытирает кровь о собственный рукав и обратно в бой, пробираясь ближе к Мирону. Он убил человека секунду назад, а внутри ничего и не щелкнуло. Вот они — плоды общества пиратов, которые жестокость этого мира изнутри видят.        Слава дерётся спиной к спине с капитаном. Гордость такая берет. А ещё спокойствие, что он Мирона чувствует и даже оберегает отчасти — из-за него никто не подберется к спине Фёдорова. Капитану так тоже спокойнее: Карелин рядом, его ещё никто не украл у него. Мирону б ещё взглядом за Охру зацепиться, за других членов команды. Вроде бы даже всё хорошо. Только вот Слава как-то от спины отходит, но он в порядке, рычит там что-то. А Мирон резко становится не в порядке. И Карелин, пронзив клинком очередного королевского солдата, смотрел на происходящее, как в замедленной съемке.        Шпага чужая как-то неловко и точно случайно бьет в чужое плечо. Правое. И мироновское орудие из руки падает, и сам он на ногах еле держится. Ване не прицелиться, Славе — не добежать, ноги ватные, а чужая шпага заносится. А потом Карелин видит маму. Маму со сковородкой. И он видит, как размашисто эта сковородка врезается в затылок чужой, а женщина отталкивает английского бойца от Мирона. — Уходите! Быстрее уходите, пока они не привели подкрепление! Прочь! Прочь, — командует женщина, одобряюще кивая сыну, когда тот побежал не с ней прощаться, а Мирона удержать да помочь ему свинтить отсюда на корабль. — До встречи, мам, — кидает напоследок Слава, помогая капитану побыстрее уйти из трактира и держать курс на корабль. Оборачивается, проверяя, кто из команды тоже бежит. Вроде бы, подавляющее большинство.        Фёдоров бормочет, что он в порядке, что и сам добежит, но Карелин просит не говорить глупостей и лишь сильнее к себе прижимает. И капитан от такого быстро сдаётся. Приятно быть так рядом со Славой, даже, когда резкая боль бежит от руки вниз по всему телу.        Ваня добегает по песку легко, не только догнав, но и обогнав юношу с капитаном. Он двигался резко и четко, скидывая их шлюпку в море, ожидая, пока Слава посадит Мирона и всадится сам, а затем активно гребёт в сторону корабля.        Они, считай, что с позором, покинули поле битвы. Хотя бы в полном составе и с раненным капитаном. — Как же так, Мирон Янович? — тихонько спрашивает Карелин, поглаживая капитана по голове. — Даже я человека убил и в порядке остался. А ты что? А ты как? Я должен был быть раненым. — Если судьба просто махнула нас местами, то я очень даже счастлив, — улыбается Мирон, прижимаясь сильнее к тёплому телу. — Не говори много, хорошо? Силы береги, тебе ещё громко вспоминать Всевышнего, когда будем обрабатывать, — шепчет Карелин, поглаживая своего капитана довольно и мягко, часто. Чтоб тому было спокойнее в шлюпке.        А из шлюпки Слава перемещается с ним и в каюту. Сидит, пока старик-кок, который, оказывается, ещё и местный лекарь, объясняет Карелину, как надо перевязки делать и уверяет, что Мирону скоро станет лучше. — Ты подольше с ним сиди и разговаривай, тут же легче станет, гарантирую, любовь от всех болезней лечит, — заверяет старик, пока Слава от его слов вздрагивает испуганно. — Не дрожи, он спит. Крепко, — ухмыляется кок на Славину реакцию и легко бьет юношу по плечу. — Не оставляй его одного.        Карелин ни за что бы и не оставил капитана. Никогда. Он смотрит на чужие мягкие черты, ведёт пальцами по щетине колючей, улыбается, когда кончиками пальцев чувствует чужое дыхание, когда длинные полу-прозрачные ресницы подрагивают тихонько. А вслед за ними подрагивает сердце юноши. Какой же Мирон красивый. — Знаешь, а я ведь с тобой почти не скучаю по суше, — вполголоса говорит Карелин, стараясь не разбудить капитана, но искренне с ним поговорить. Так, как вживую не сможет, ведь под синевой чужих глаз и воздух-то из легких вылетает, а слова… конечно, слова путаются в кавардак. — Ты мой маленький кусочек родной земли здесь, если честно. Ты, наверное, мне не поверишь. Но с тобой стало понятно, что без разницы, где ты… на суше или на море, ты можешь быть довольным и радостным. Счастье с тобой происходит, когда ты этого не ждёшь. Там, где ты этого не ждёшь.        Слава уверен, что Мирон где-то на подсознательном уровне запишет эту мысль себе, поймёт, что значит для нескладного и неуклюжего помощника кока. А большего и не требует покорно: счастье ж оно в чем? Быть рядом с тем, кого любишь. А взаимность иногда — вовсе не обязательно. Карелин ведь верный, как пёс. Влюбился и не отстанет. А зачем людям, таким, как он — взаимное чувство, если истинное наслаждение в том, чтоб любить самому и делиться этим теплом из груди? Им не нужен ответ, точнее… он нужен, но не становится жизненной необходимостью. Они у судьбы и так в выигрыше — ведь все псы попадают в рай.        От мыслей отвлекает скрип двери в каюту капитана, Слава голову поворачивает и вздрагивает. На пороге Ваня. Злой до покрасневшей роговицы. Радужки не видно почти — всё пространство занимал огромный и пульсирующий зрачок. У Карелина душа ушла в пятки в ту секунду. Но он настоящий пират, он мироновский ученик — испуг никогда не покажет. — Нам нужно поговорить, немедленно, — холодно выдаёт Охра, скользя разъяренным взглядом по чужой фигурке. — Отговорки не принимаются. Жду тебя на палубе, десять минут на сборы.        Славе без лишних слов понятно, что это за «сборы». И смотрит он тупо Евстигнееву в спину, нервно моргая. Не думал он, что Ваня додумается приписать ранение Мирона к его вине. Хотя, сам так считал. И собирался просить у Мирона прощения, когда тот проснётся. Но раз всё идёт по другому сценарию, то и такой вариант он принимает.        Слава убирает шпагу на пояс и решительно собирается уходить. Но, бросив взгляд на мирно спящего Мирона, застывает в дверях. — Прости меня, пожалуйста. Но я не могу спасовать, — шепчет Карелин, а затем наконец выходит, прикрывая за собой дверь.        Пока Слава бредёт до палубы, он раздумывает над своими шансами выжить. Ваня хороший стрелок, но стрелять здесь не будет. Переполошит всех. Это будут шпаги. А тут… уж продержаться Карелин сможет. Конечно, победа — это залог удачи, если крупно повезёт, то он и выиграет. И спокойно спустится менять Мирону повязку. А в случае проигрыша… Ваня его заколет. Как свинью, взращённую на убой. Вся надежда лишь на многочисленные тренировки с капитаном. Как же хочется хотя бы не умереть за первые три минуты. — С того момента, как мы приняли тебя на корабле, всё пошло наперекосяк, — зло начал Ваня, как только Слава нашёл его глазами на палубе. Ближе идёт. Сразу шпагу вытаскивает. Карелин тоже, только он обороняться готовится. — С той самой секунды вся моя жизнь пошла под откос. Постоянные нападения королевских солдат, которые мы вынуждены отражать. Когда ты своими руками завёл нас прямиком в ловушку. И мы позорно убежали. Как крысы с тонущей посудины. — Это был здравый смысл, — возражает Слава, но спорить больше и не решается. А Евстигнеев все также зло смотрит, с вызовом. — Это была неспособность сражаться! Помимо чести команды мне было важно другое. Кое-что бесценное, — Ваня ближе подходит, и они смотрят мгновение друг в другу в глаза. Так пусто и страшно, так горько Славе ещё не было. — Я был с ним, был рядом, сколько помню себя. Со смерти Алисы я боролся за его улыбку и ни черта не выходило. Но появился на корабле ты и в тот же день я услышал его смех. — Разве это не хорошо? Радуйся за дорогих тебе людей. Тебя разве не греет та мысль, что он счастлив? Нужно же радоваться, — предполагает Слава. Наверное, он ещё слишком наивен, как любой юноша его возраста. — Эта боль разъедает меня кислотой! А ещё меня теперь изнутри жрет то, что из-за противного мальчишки он сейчас ранен, — почти рычит Ваня, пока в его глазах пылает настоящее пламя. Но пока ещё не нападает. — Я знаю, что виноват, что его ранили… и мне жаль. Мне жаль, что ты все это чувствуешь, но разве он бы не хотел, чтобы мы подружились? Вань, мне правда очень жаль…        В Славе глаголет животных страх, что ему прямо сейчас выстрелят в голову. Он любые мысли, которые со стороны кажутся разумными, озвучивает, пытается донесли до правой руки капитана. Но, судя по озлобленному чужому взгляду, выходит откровенно плохо. — Тебе жаль? Этого недостаточно! Он… — Я его тоже люблю, и тоже переживаю! Он жив и скоро проснётся, а ты…        Кажется Слава прямо сейчас сказал слишком много лишнего. И это видно по глазам Вани, где совершенно не осталось белого. Они буквально, кажется, налились кровью. Карелин тихий шёпот почти по губам читает: «Замолчи», а потом еле успевает отразить удар.        Лязг металла о металл. Ваня напирает и с силой жмёт, что и возможности оттолкнуть нет. Лицом к лицу. И никакой легкости. Лишь напор. В такие минуты война перестаёт быть искусством. Когда нет идеи. Есть желание причинить боль.        Слава готов сдаться. Сдерживать напор чужой — тяжело безумно. Но воздух разрывает шум выстрела. Карелин знает, что отвлечься нельзя. А Ваня голову поворачивает, и юноша наконец его отталкивает. И отскакивает на расстояние, чтоб тоже посмотреть на стрелявшего в воздух.        Мирон. Револьвер в левой руке. Смотрит на Ваню зло так. Кажется, будь у него здоровая рука, дуэль бы была уже между закадычными друзьями. А потом и на Славу взгляд переводит — уставший, но подбадривающий и добрый. — Я хотел поговорить со Славой. Кок сказал, что он обещался сидеть у моей постели и менять повязки. И тогда один хороший человек мне сказал, что залетел ты, злой, как черт. А потом он пошёл к тебе на палубу. Я тебя предупреждал, Вань? Я тебя предупреждал? — Мирон, — пытается хоть что-то сказать Охра, но не может. В глазах нет ярости. В них пусто. — Я спрашиваю, я тебя предупреждал? — Мирону самому тяжело это говорить, видно, по глазам читается. Слава не знает, кто кого и о чем предупреждал, но видит, как тяжело Фёдорову удерживать голос железным. — Да, капитан, — тихонько говорит Ваня, замирая. Кажется, у него сейчас остановилось сердце. — Собирай вещи и проваливай. Немедленно, — говорит он Евстигнееву холодно, а затем переводит взгляд на юношу, дыша глубоко. — Поможешь мне, пожалуйста? Тяжело немного и больно, — Мирон сам не особо понимал: про физическое он или ментальное.        Карелин молча поспешно кивает, подлетая к капитану. Он помогает спуститься в каюту. Укладывает на кровать бережно. И, вооружившись кинжалом, начинает работать с повязкой. — Прости, что из-за меня тебя ранили, — просит Слава, аккуратно разрезая старую повязку. Промывает. Мирон ойкает и шипит забавно. — Глупости, я сам виноват. Не рассчитал. Твоей маме спасибо. Это был лучший удар сковородкой за всю историю, — улыбается Мирон, жмурясь болезненно, пока юноша накладывает новую повязку. — Правда, что ты тут со мной сидел? — спрашивает капитан тихонько, боясь разочароваться в ответе. — Правда, — кивает Слава шустро, завязывая повязку. — Не туго? — оставляет, как его на утвердительный кивок и тихое: «пойдёт», плюхаясь на стул напротив кровати. — Из-за чувства вины? — Нет.        Они смотрят друг на друга непонимающе. Но им так это нравится. Нравится просто друг на друга смотреть. Слава хотел бы сказать, что из-за другого чувства, но не может. Зачем такой, как он, капитану? Зачем вообще весь этот допрос? Но спросить у Фёдорова не успевает — он начинает тихий монолог. — Все мы скучаем по дому и суше, знаешь ли, — заявляет Мирон, устанавливая зрительный контакт со Славой. Тот смотрит взволнованно и трепетно. — Жизни пиратской кода — видеть земные зори, если ты не знал. Но я никогда не скучал по тому, что было вне корабля. У меня вне него ничего и не было. Поэтому я не привязан ни к одному клочку твёрдой поверхности во вселенной.        Слава поближе наклоняется, чтоб лучше слышать, чтоб Мирон мог тише говорить и не тратить все свои силы на одну единственную беседу. Хотя внутри всё горело — к чему это он? И не хотелось, чтоб он вообще переставал с ним говорить. — Моим всем всегда было море. Оно всегда меня окружало. Успокаивало. Оберегало. И, я клянусь, свобода — это синее море. Правда, ты мне, наверное не поверишь. А ещё сейчас скажешь, что я дурак и уйдёшь, то я пойму.        Славе становится страшно не на шутку. Может, Мирон сейчас лишит его крыльев надежды на взаимное чувство? Скажет, что слышал все и в жизни с таким не свяжется? Капитан ещё, будто специально, выжидает интригу. (Так Славе кажется, на деле — собирается с мыслями). — Я нашёл море в тебе. То самое ощущение, что кто-то может дать мне всё. Что ты и есть всё, что я искал раньше. И я просто не понимаю, как так произошло, что я просто влюбился в тебя. Не исчезай, я умоляю тебя, — тихонько просит Мирон, ловя чужую руку и ласково проводя большим пальцем по тыльной её стороне. — Мирон, — тихонечко зовёт Слава. Фёдорову кажется, что он на казни. И сам вложил в руку топор палачу, Карелину. Сейчас скажет, что не взаимно, и мир рухнет. — Я надеялся, что ты слышал мои тихие признания, пока ты спишь. — Твои признания, пока я сплю? — непонимающе смотрит капитан, глазами синими сверкая. — Да. Мне не хватало смелости сказать в лицо, что ты самое важное, что было у меня в жизни, — мягко улыбается Слава, чувствуя, что Фёдоров собирается сделать то, что юноше снилось в самых сладких снах.        Он тянется так медленно. Собирается целовать. Глазки большие прикрывает. И Слава тоже повторяет все эти движения, чувствуя чужое дыхание на своих губах. И сердце уже удары пропускает, в ожидании того самого момента. Какие сказки. — Простите, — слышится голос Евстигнеевский, а юноша из-за этого отлетает от капитана, куда подальше.        Мирон ухмыляется. Забавный его мальчик все-таки, но сам не доволен, что их прервали. И отняли первый поцелуй. — Мирон, я поговорить хочу. В последний раз уж…        Карелин и без подсказки понимает, что надо уйти. Он обещает вернуться попозже в каюту и шустро уходит. А внутри всё от счастья не просто поёт, а цветёт самыми красивыми цветами.        У них обязательно всё будет хорошо.