свобода — это синоним моря.

       Слава сидит на палубе, забравшись с ногами на бортик, наблюдая за золотыми полосками заката. Ему тоже безумно страшно, о чем будут говорить Мирон и Ваня. Но он искренне надеялся, что их стычки с Евстигнеевым не заставят капитана прогнать свод правую руку. Они обязательно найдут общий язык, может быть, немного позже, но найдут. Карелин губы кусает испуганно, рассматривая, как где-то вдали плывут дельфины, из воды выпрыгивают радостно. — Добрый вечер, — слышится за спиной, и Карелин поворачивает голову на незнакомый голосок.        Перед ним парень лет шестнадцати, ровесник. Он непонимающе на того смотрит, мол, откуда тот взялся, а потом доходит — это тот самый, кто карту сокровищ притащил. Он был бледненький, низкий, тощий, напоминал отчасти двенадцатилетнего, даже взгляд озорной с искринкой. Но первая щетина, покрывавшая подбородок, давала понять, что перед ним такой же подросток. — Я Ваня, — тут же выдаёт парень, протягивая руку. Точно боялся, что если замедлит, то Карелин от него убежит куда-нибудь. — Слава, — кивает Карелин, спрыгивая с бортика и пожимая протянутую руку. Уж не ожидал он, что встретит на корабле своего ровесника, а тут правда.        Солнце весело играло в озорных глазах Вани, золотистыми искорками в них переливаясь. Карелин улыбнулся искренне, не натянуто, стараясь выглядеть максимально дружелюбно рядом с Ваней, отодвигая на задний план мысли о разговоре Мирона и Евстигнеева. — О тебе говорил капитан, — кивает Ваня, почесывая неловко затылок. — Он сказал, что если мы подружимся, то тебе не будет так скучно на корабле и тоскливо, — отзывается парень, пожимая плечами. — Здесь не бывает скучно, если честно, — кивает Слава. — Так что не переживай. И мы точно подружимся, — кивает юноша.        Парень ещё что-то хочет сказать, но его окликает уже более знакомый голос. Евстигнеев зовёт. — Прости, — поспешно извиняется Карелин, не в силах оторвать взгляда от Охры. — Там очень сложно. Правда. Мы поговорим немного позже, хорошо? — просит он у нового знакомого и, не дожидаясь ответа, ускоряется к Ване.        Тот лишь молча, жестом, зовёт к каюте капитана. Слава тоже не находит сил говорить. Мирон не мог его выгнать. Ни за что! Но, судя по печальному выражению лица Евстигнеева, произошло именно это. Ну нет. Так не могло быть. Бесчеловечно.        Это слишком больно и для Мирона, и для Вани. И Славе больно, потому что это из-за него, потому что Фёдорову больно. Нельзя, чтоб Евстигнеева выгнали. Нет, не сейчас. Мирон тоже лежал точно второй раз подстреленный. Но, заметив Карелина, тут же улыбнулся и загорелся. Точно в глазах что-то вспыхнуло. Важное такое, родное. — Слав, — зовёт капитан, приподнимаясь на локтях, пока Карелин к нему идёт. — Мы тут подумали, что выбор должен быть за тобой, — тянет Мирон, сверкая своими синими глазами, он поднимается с постели и начинает нервно ходить взад и вперёд по каюте, время от времени замирая, касаясь задумчиво лица и кидая нервный взгляд на Славу. — Если ты прощаешь его, если ты будешь чувствовать себя хорошо и в безопасности в присутствии Вани, то он может находиться тут, тогда я не стану выгонять его, — предлагает Мирон, на деле, очень надеясь, что Слава разрешит Евстигнееву тут остаться.        Юнга взгляд переводит от Охры к капитану и обратно. Сошли они с ума, что ли? Интересно, каковы вообще признаки безумия? Наверное, такие вопросы должны сразу диагноз определять. — Вы же знаете, капитан, что рядом с Вами я никого не боюсь, — отзывается Слава с легкой улыбкой. — И зла ни на кого не держу. На обиженых, знаете ли, воду возят, — теперь он уже улыбается во все тридцать два, ясно давая понять, что Охра точно останется тут, на корабле.        Правая рука капитана лишь вполголоса отзывается одиноким: «Спасибо», спеша ретироваться из каюты капитана, закрыв за собой дверь. То ли взгляда этого влюблённого не выдержал, то ли решил им все-таки дать шанс на первый поцелуй. — У нас с тобой осталось одно важно дело, Слав, — в ход мысли Карелина говорит Мирон. — Иди сюда, — зовёт капитан, а парень послушно присаживается рядом с кроватью, напротив стоящего Фёдорова. — Правда, не злись на Охру, он импульсивный, но зла тебе не желает. Да и… правда, пока я здесь, я никому не дам тебя обидеть, обещаю, — кивает Фёдоров, сверкнув глазами.        Слава это знал. Очень хорошо знал. Чувствовал нутром, что пока Мирон Янович на этой палубе, самого юношу никто не посмеет обидеть.        Да и Карелин на Охру никогда и не злился. Понимал подросток эту ревность, эту боль. Желание её выместить. И Слава ж правда для Евстигнеева был последней надеждой ее выместить. Не со зла все это, а от безвыходности. Поэтому Слава не боялся и понимал. — Я… я постараюсь сделать тебя счастливым, Слав, — шепчет Мирон, присаживаясь на корточки перед юношей, хватаясь за его ладонь своей здоровой рукой. — Ты же согласился делать счастливым меня.        Слава улыбается. Искренне и светло. Взаимное признание было, кажется, оценено Фёдоровым как согласие стать парой. А Карелин и не против вовсе. Он смотрит в глаза капитана — горящие не привычным огоньком, а нежностью. Тот ласково поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони юноши, к лицу подносит, касаясь губами костяшек. — Мирон Янович, — просит Слава, не в силах ни улыбку сдержать, ни взгляд влюблённый отвести от чужих глаз. Сердце в грудной клетке нещадно тряслось, вырывалось. Серотонин, дофамин и что-то там ещё в крови сделало резкий скачок.        А у Мирона наоборот, всё спокойно. Всё точно правильно, так, как нужно. И Славка хороший такой, тёплый, нежный, солнечный мальчик. Да… Если Слава солнечный, то Мирон — настоящее море. И рядом со Славой гладь всегда спокойная, лишь бы солнечные лучики гладь украшали. И не исчезали. — Что такое? — немного волнительно спрашивает капитан, думая, что мог сделать что-то не так, но руку чужую не отпускает. Наоборот, сильнее сжимает, к себе прижимает, на сердце своё укладывает чужую ладонь. — Тебе лечь нужно, я за руку твою боюсь, — шепчет Слава, не в силах говорить громче, боясь перебить чужое сердцебиение. — Раненый, ложитесь, — продолжает говорить Карелин шепотом. — Я не хочу такой момент переживать в койке, словно я немощный, — бурчит капитан, поднимаясь с корточек. Пока Слава сидит, у Мирона впервые есть шанс романтично нависнуть над своим мальчиком.        Неудобно. Нужна вторая рука, без этой «фиксации», чтоб Фёдоров особо ей не двигал. И Мирон одним движением срывает с себя дебильную повязку. Славе возразить не даёт, просит забыть о дурацкой ране. Рукой шевелить больно отчасти, но стоит её запустить в чужие густые волосы, как любая боль проходит.        Рядом со Славой хотелось быть настоящим мужчиной. Опорой для него, защитой. Банально? Ну и пусть, зато тот испуганный мальчик, бесстрашно кидающийся под оружие королевского капитана с криком, что все деяния во славу короля, будет чувствовать себя в безопасности. Мирон пальцами перебирает чужие волосы, другую ладонь укладывает на шею чужую, чувствуя быстрый пульс. — Я тебя не обижу, Слав, — шепчет на ушко чужое, прижимая юношу к своему здоровому плечу. Он на любое несогласие готов отпрянуть, лишь бы Карелину было хорошо. — Никогда не обижу, уйду, как только попросишь уйти, но буду рядом, ждать и помогать, не позволяя себе лишнего, обещаю, — шепчет Фёдоров. — Можно поцеловать тебя?        Слава кивает. В горле за секунду пересыхает. От Мирона пахнет морской солью и чем-то родным, из дома, из их старого трактира, до знакомства отца со старым пиратом и чередой проблем. — Можно, — шепчет он, не обращая внимание на сухое от волнения горло. Слава вообще, ни на что внимания не обращает, только на капитана. — Украдёшь мой первый поцелуй? — улыбается юноша.        Лицо Мирона украшает яркая, но секундная ухмылка. Первый Славин поцелуй. Ему самому становится волнительно, что сердце все-таки сбивается с нужного ритма. Фёдоров перестает гладить чужие волосы, но продолжает поддерживать за шею. Держит осторожно за подбородок пальцами освободившейся руки, направляет. Карелин шустро так прикрывает глаза, а ресницы его дрожат так очаровательно. Боится, но ждёт. Милый такой, что Фёдоров застывает на секунду, изучает, наслаждается, пока Слава размыкает губы, совсем чуть-чуть приоткрывая рот. И Мирон своими их накрывает, легко отрывая руку от подбородка и снова запуская в волосы.        Слава чувствуют всю чужую нежность в этом поцелуе. Душу охватывает трепет, и он тянется ближе, отвечая. Непривычно до жути, что Мирон выше, что он наклоняется, но однозначно нравится. Стоит почаще так в будущем целоваться, чтоб сидеть, пока Мирон наклоняется. Но рана его спокойствия совсем не давала. Правда, как можно думать, когда Фёдоров так целует?! — Украл, — шепчет Слава, еле шевеля губами, зная, что Мирон услышит: капитан разомкнул губы, но застыл, обжигая их своим дыханием и соприкасаясь лбами. — Мы квиты. Ты безжалостно украл моё сердце, — говорит мужчина, улыбаясь краешком губ, поглаживая парнишку по спине. — Я бы так вечность простоял, — последнюю часть фразы прервал болезненный «ой» от Мирона.        Нет, если он от боли уже ойкает, так совсем-совсем нельзя. Карелин встаёт, осторожно обнимая чужое тонкое, но, в тоже время, сильное тело. — Тебе срочно надо лечь, без возражений, — требует Слава, говоря это исключительно командным тоном. — Мне надо перевязать тебе рану, я обещал. Перевязать и зафиксировать. Тебе надо.        Мирон ещё стоит с секунду, а потом принимает решение продолжить обнимать. Нормально, боль не сильная. Ранение не смертельное. Всё хорошо. И легче, только когда Слава рядом и близко. Но Карелин тоже не пальцем деланный — стоит Мирону прижаться, как юноша все-таки уложил его на кровать, правда, не рассчитал, что капитан тоже очень ловкий и намного опытнее. Поэтому, Карелин легко оказался рядышком на кровати, вдыхая от наволочек запах хозяйственного мыла. — Не пущу, — немного по-детски говорит тот, прижимая к себе чужое тело, напрягая больную руку, но уже не ойкая от боли: а губу кусая. — Но тебе надо наложить повязку, — не унимается Карелин. — Ну давай я сейчас быстренько всё перевяжу и здесь останусь, а? Обнимать тебя буду. Потом твоя рука заживет, и ты будешь уже тоже обнимать. Чем быстрее она заживет, тем быстрее это будет! — Шантажист, — с улыбкой заявил Мирон, но, подумав, согласно закивал. — Хочется самого себя вызвать на дуэль за эту дерзость. Прости, — говорит капитан, вздрагивая. — Ну, дуэль ты мне явно должен. Тренировочную. Обещаю, что я тебя сделаю, — говорит Слава, выбираясь из чужих объятий.        Карелин шустро обрабатывает чужую рану. Мирон ойкает, губы кусает, а Слава рядышком с ранкой целует, краснеет густо и тут же принимается перевязывать. В глаза чужие не смотрит, потому что неловко жутко. Потому что не так воспитывали. Должно было совсем не так. Но так, как нужно и не хотелось вовсе. Правила все для девушек же были. А Мирон не девушка, и он сам не девушка. А значит, и правила все эти, наверное, не для них? — Стесняешься меня, Слав? — спрашивает ласково, поглаживая свободной рукой чужое плечо. — Здесь нет никаких правил, ну. Ты на пиратском корабле, а не в компании короля, — объясняет Мирон, но полностью принимает зажатость чужую, внезапную. Слава воспитан в строгости, Фёдоров же воспитан в море.        Наверное, просто на юношу резко осознание всего накатило. Взаимности. Поцелуев. Собственного обещания. Мирон готов позволить не выполнять его, чтоб юноше проще было. Даже, если очень хочется.        После смерти Алисы Фёдоров одно время ходил по кабакам. Пил. Ни в одной девушке, правда, никогда не видел ничего особенного. Не спал с ними. Не обнимал. Не прижимал. Не целовал. Просто смотрел. Наблюдал, отказывал на предложения в уединении. И в те моменты стирались рамки о приличиях общественных совершенно. Он видел, как гуляли ребята с корабля. В отличие от Вани, он их даже не презирал за это. И не осуждал. Но также, как они, не хотел. Просто со Славой понимал, что не позволит поцелую опорочить честь своего мальчика. Или что-то ещё хуже. Или просто что-то ещё.        Слава молчал на вопрос и только больше покраснел, пока капитан улыбался и поглаживал невесомо щеку юноши. — Готово, — только вымолвил он.        Карелин стыдился именно своего маленького поцелуя рядом с ранкой, а не чего-то ещё. Он с готовностью ложится рядышком, обнимая мужчину, как обещал, зафиксировав руку, не вернув на место чужую кофту. Мирону приятно. Он поглаживает Славину спину, давая ему спрятать лицо в плече. — Ну тише, чего ты так резко спрятался, а? Славче, — шепчет, осторожно касаясь губами виска. Проклинает себя за это, но сдержаться точно не может. Он так долго просто смотрел, что сейчас очень хотелось касаться, пока можно. — Вдруг тебе не понравятся поцелуи? — спрашивает, ещё сильнее заливаясь. — Я не знаю, как и что… — Мне понравится, Слав, — отзывается капитан, здоровой рукой проводя по неспокойной головушке. — Потому что ты мой маленький прекрасный мальчик. С самыми лучшими поцелуями. Мне приятно от каждого твоего касания и поцелуя, я слишком влюблён в тебя, дабы не быть счастливым от всего этого.        Слава улыбается, глаза снова загораются довольно и по-особенному. Ну правда хотелось дарить какие-то тёплые эмоции и ощущения, приносящие удовольствие. Карелин ведь тоже влюблён искренне, ему хотелось, чтоб Мирон ни в коем случае не пожалел о том, в кого влюбился. — Мой берег, — тихо тянет Слава, вжимаясь губами в чужую щеку.        Мирон прижимал крепко одной рукой юношу, а Славка его, как обещал, крепко-крепко обнимал. Фёдоров то нежности на ушко шептал, то в висок целовал. А когда Карелин заснул, наблюдал, как дрожат его ресницы. И мужчина просто мечтал оказаться в его снах.