свобода — это синоним моря.

       Солнце еле-еле отрывается от горизонта. Первые лучи скользят по зеленой траве, которую нещадно сминают тяжёлые сапоги. Ваня оглядывается назад. На каменном береге стоит маленькая дряхлая лодка, которую давно пора было выкинуть с корабля, поэтому Мирон не расстроится, что он её одолжил (на деле, Евстигнеев её просто украл и лишь успокаивал себя мыслями о ненужности этой лодки). Город был почти пуст. Лишь некоторые барышни подготавливали площадь к приезду ярмарки. Ваня даже невольно загляделся. Грубые сапоги, свободные бежевые штаны, рубашка белая, да пиратский камзол без рукавов выглядели совсем просто по сравнению с городской модой.        Он всегда в тайне восхищался королевской формой для сухопутных войск и морских. Даже, когда пришёл к Славе в этом изуродованном бледно-персиковом камзоле в их первую встречу на корабле Мирона, невольно восхитился. Но отвращение от короля брало своё. Но вот городские… дело другое!        Простенькие неяркие платьица, белоснежные косынки на голове такие же фартучки. Леди проглядывали на него с интересом, краснея, переговариваясь и смеясь. «Cherchez la femme», — подумал он, совершенно поглощённый видом девушек. Они тоже были одеты простенько, как он, но со вкусом. А как бы они смотрелись в платьях в вышивках!        Ваня питал страсть к красоте. В любых её проявлениях. И, конечно, своеобразной вершиной той красоты — идеальное сочетание внешнего и внутреннего — был Мирон. Но питать страсть к Фёдорову — это лишь неуважение к чувствам капитана и чувствам его избранника. А это уже не красота чувства, надо с этим бороться. — Погадать? Ты выглядишь потерянным, — говорит внезапно появившиеся перед ним девушка. Наверное, цыганка.        Внешность, в принципе, это и подтверждала. Хлопчатая рубаха свободная с широкими рукавами. Она была украшена разноцветной вышивкой, правда, нитки абсолютно не сочетались между собой. Рубашка была заправлена в юбку многослойную, не стесняющую движения, свободную и цветастую. Красную, в узорах и цветах. На поясе — самодельная нить с ракушками. На шее — с крупными деревянными бусинами. На руках позвякивали браслеты. А в чёрных волосах, перевязанных алой лентой, торчали пионы. Красиво.        Волосы у неё были как смоль, брови густые, длинные и пушистые ресницы с карими глазами. Пальцы у неё были длинные, кожа смуглая, ступни босые. Губы в красном изгвазданы, искривлённые в улыбке. И зубы белоснежные. И Ваня, совершенно очарованный, ей руки тянет. — Ждёт тебя дорога дальняя и опасная. Далеко доберёшься, всякого повидаешь. Любовь на корабле встретишь и корабль сам себе заберёшь, — говорит цыганка, рассматривая линии на чужих ладонях. — Глупости это, — отмахивается Ваня, вырывая руку. Он ей монету их кармана отдаёт, а сам дальше идёт по городу, добираясь до самого дворца.        Он к страже подходит в наглую, сверкая задорно глазами, откидывая голову назад и возвращая обратно, пытаясь поправить мешающие пряди. — Я к королю на поклон!        Ваня просыпается от кошмара не в холодном поту, а просто ещё более вымотанный, чем когда ложился спать. Он нервно встаёт, доставая одну из шкатулки сигару, что дарил ему Мирон на один из дней рождения и, забрав её, следует на палубу, закуривая там. Физически он ощущает, что может свернуть горы, а морально слишком истощён. И взгляд был пустым, растворяющимся где-то в горизонте. — Главное же, что они счастливы, верно? — раздаётся голос позади, из-за которого Ваня нервно оборачивается, поперхнувшись дымом. — Ты понятия не имеешь о чем говоришь, Марк, — оборачивается Ваня, вдыхая дым. Он искренне хотел расслабиться, но присутствие кого-то ещё мало этому помогает. Особенно, кого-то вроде Марка. — Да ну? Это я-то не понимаю? Ты сейчас серьёзно? — спрашивает пират, залезая куда-то в карман. Он достаёт какую-то маленькую карточку, а не ней… была картинка.        Работа искусная. Выполнена масляными красками. На маленьком квадратике плотной бумаги была изображена девушка. Красивая. Но такие знакомые черты… — Алиса, — проговаривает Ваня, поднимая глаза от картинки на Марка. Его глаза как-то невесело засверкали. — Я был героем явно не её романа, — пожимает плечами мужчина. — Ей нужен был кто-то вроде Мирона. И он сумел сделать её счастливой, я знаю, — он поджал губы, насильно вытягивая их в улыбку. — Так не хорош ли Слава тем, что он делает счастливым его? Если они счастливы, то что нужно ещё? — Считаешь, что любить — это страдать во имя счастья того, кого любишь? — спрашивает Ваня, выкидывая папиросу за борт. Взгляд его явно мрачнеет, он изучает деревяшки под своими ногами, пока Марк поспешно прячет картинку в камзол. — Не страдать. А позволить быть счастливыми и… стать счастливыми самому. Уверен, что Мирон мечтает о твоём счастье, но ты слишком зациклен на том, как сильно ненавидишь Славу. И мальчишка-то это стойко выносит, после работы на английском корабле выносить ненависть — раз плюнуть, но вот Мирон явно страдает, что два дорогих ему человека вот-вот поцапаются, — говорит Марк, секундно переводя дыхание. — Пока вот здесь, — он тыкает указательным пальцем в чужое сердце, — живет ненависть, ты не сможешь стать счастливым, Вань. Ни с Мироном, ни с кем-либо ещё.

***

— Доброе утро, солнце моё.        Фёдоров улыбается, касаясь губами чужого плечика, носом боднув скулу. На Славино лицо из маленького окошка каюты падали первые лучи солнца. Раз уж оно встаёт, то пора просыпаться. И будить солнце, что так нежно обнимало всю ночь сквозь сон, а сейчас пряталось от этих самых лучей в плече. — Нам нужно на берег, Слав. Нам нужно на берег перед большим приключением, — улыбается Мирон, сверкнув по-детски глазами, уже предвкушая их путешествие. У него есть шанс показать, насколько прекрасно море.        Дельфины, соленые брызги в лицо, ром и песни, сражения с королем. Мирон хотел разбудить в Славе не только жажду к этим приключениям, но и любовь к морской глади вокруг, расстилающейся на тысячи миль. Показать ему, что здесь можно любить, чтобы потом… не пришлось отпустить на берег, как Слава всегда и мечтал.        Фёдоров верил, что в мальчике проснулась хоть какая-то тяга к морю, но… стоило тому услышать заветное слово: «берег», как глаза открылись и заблестели. Да, Слава явно жил сушей, а не бурлящей водой. — На берег? Зачем? — спрашивает Карелин, разглядывая чужое лицо.        Ощущение, будто всё сон, будто ему приснилось. Точно он сам навязался спать рядом, а остальное лишь плод воображения, но Мирон слишком культурный, дабы сказать об этом.        Но капитан без всяких снисходительных улыбок наклоняется поближе, касаясь губами уголка чужих губ, снова вызывая румянец по чужим щекам. Как же Мирон любил этот самый румянец. — Нам нужно купить припасов, если мы хотим добраться до острова сокровищ, — улыбается капитан, проводя палицами по чужим вискам. — Помнишь, я обещал тебе? Пора выдвигаться. Король не даст нам много времени.        Слава кивает. В его голубых глазах мимолетно проскальзывает какая-то грусть. Фёдоров знал её происхождение: когда они заберут сокровища, Мирон обещал позволить Славе жить на берегу, купить там дом. И быть счастливым. Даже, если без него рядом. И Карелин любил берег так же сильно, как ненавидел море, так же сильно, как обожал Мирона. В глазах капитана тоже проскользнула эта грусть, что, скорее всего, им придётся расстаться из-за того, что в жизни они хотят слишком разного. Но пока Мирон может, он будет наслаждаться своей любовью. — Мне нужно перевязать твою рану, помочь тебе с рубашкой и уже тогда выбираться, Мирон, а ещё тебе нужно позавтракать, — отзывается Карелин, сверкнув глазами, приподнимаясь на локтях. Было тесно, но Слава бы в жизни не выбрал другой ночлег.        Парень встаёт, обрабатывая рану, перевязывая. Накидывает на Мирона рубашку, камзол, но руку не фиксирует. Фёдоров клянётся, что ему легче и что перевязка с фиксацией лишь будет мешать. Слава нехотя соглашается, выходя следом за своим капитаном из каюты на палубу. — Поможешь мне спустить лодку? Сходим за основной массой покупок, пока все спят, — предлагает Мирон, хитро улыбаясь.        «Бессовестно тащит меня на свидание», — думает Карелин, улыбаясь. Он проверяет наличие с собой шпаги, револьвера и все-таки соглашается, помогая Мирону опустить на воду шлюпку. — Далеко собрались голубки? — спрашивает Ваня, непонятно откуда появившийся. — Романтическая прогулка на лодке? — Нам нужно купить припасы, — говорит Мирон, поправляя шпагу на поясе. — О, да, конечно, я сейчас соберусь и поедем… там, небось много… — Ты не понял, Вань, — немного грубее выдаёт Мирон, — нам надо. Мы поедем вдвоём. Купим основное. А потом уже сходит кто-то из команды и докупит то, что мы не учли. — Ты спятил? Король рвёт и мечет, что ты снова убежал. Вся страна гудит о том, как бы быстрее отправить тебя на плаху, а ты раненый идёшь за продуктами? Да любой городской сдаст тебя королю! И этот никак тебя не защитит, он себя-то защитить не может! — Я могу его защитить, — взрывается Слава, которому порядком надоело ощущать себя бесправным ребёнком, так, помощником кока. — Ты видел, что я умею драться! И я никогда не перестану его защищать. Он мой капитан, я обязан жертвовать жизнью ради него! — Но пока только Мирон защищает тебя, — психует Ваня, впервые в жизни хватаясь не за револьвер, а рапиру. Нельзя причинить Славе серьезный вред, ведь это же просто убьёт Мирона. — Хватит говорить так, будто меня здесь нет! Никаких драк между вами. Никогда. Перестаньте портить дисциплину на корабле, — говорит Мирон, так твёрдо и холодно, как железо, совершенно забывая, что Слава какая-то коррозия любого металла. — Это не порча дисциплины! Этот маменькин сынок решил, что может бросить вызов мне! — Не называй меня маменькиным сынком!        Даже Мирон не особо понял, когда послышался лязг металла. Он и не хотел это слышать, понимать, разбираться. Только устало присел на борт корабля, доставая свой револьвер. Пальнуть в ноги, если кто-то заиграется. А пока… пока им нужно самим это выяснить. Слава никогда не добьётся чужого уважения, если Мирон будет вечно за него заступаться.        На палубе постепенно собираются члены команды. Марк смотрит на Мирона понимающе. Между ними никогда не было серьёзных недомолвок… даже с Алисой. Марк просил делать её счастливой и дальше, Фёдоров извинялся, что не сберёг от смерти. Они вместе тогда скорбели. Сейчас же капитан знал, что не только он будет спасать Славу, если в Ване снова проснётся неуправляемая ярость. Рома, наблюдавший за происходящим с нескрываемым интересом. В первую встречу он предложил Славе вскрыть живот. Сейчас явно боялся, как бы этого не сделал Ваня. Дальше Порчи… Мирону ему даже пришлось крикнуть, что: «it‘s okey, it’s their battle». Мамай явно ждал, пока этот цирк закончится, и Слава, получив по заслугам, смоется в каюту. А вот старый кок и новичок смотрели на Славу с надеждой.        Мирон ни за кого не болел. Только понимал, что для них двоих это одна из самых важных побед и самых ужасных поражений. Поэтому он не имел права вмешиваться. Матросы явно были удивлены происходящим и шептались, когда уже капитан вмешается. Но Фёдоров ничего не делал.        Слава был поглощён честным сражением. Он хотел показать кем стал из-за Мирона и для него. Карелин всей душой хотел показать, что способен постоять за себя, за любимого, за капитана судна, приютившего его. Он был настолько захвачен сражением, что не замечал людей, собравшихся на это смотреть.        Ваня понял, что ему намного тяжелее, чем казалось изначально. Карелин был больше, чем хорошо обученным бойцом, который просто отточил навык, как он. Слава, кажется, был рождён, чтоб драться на шпагах, прямо как Мирон. Евстигнеев не мог позволить себе и самой маленькой ошибки, а Слава… Слава шёл наравне видимо, но внутренне для Охры… он просто втоптал его в грязь.        Послышался лязг металла о дерево. И все смотрели на этих двоих, затаив дыхание. Мирон на автомате направил оружие, но лишь обомлел, поняв, что произошло. Ваня стоял безоружный. Его рапира отлетела практически под ноги капитана, так далеко. А Слава… он выглядел великолепно. Лучи солнца ползли по взъерошенным волосам, по телу, по лезвию его шпаги, подаренной Мироном на день рождения.        Слава, как и Ваня, прекрасно слышал, как рвётся ткань рубашки проигравшего, как лезвие касается плоти, точно Карелин сам коснулся её. Евстигнеев не шевелится. Он проиграл всё. — Ты убит, — оповещает Слава, пряча шпагу в ножны и следуя к Мирону, даже не оборачиваясь.        А потом… послышались аплодисменты. На весь корабль. Хлопали все, но у Карелина не было моральных сил даже оглянуться, чтоб глянуть на них, он просто смотрел в чужие синие глаза, что не стали холодными, как обычно бывает от злости, а остались тёплыми, добродушными и нежными. — Прости меня, — все равно выдавливает из себя Слава. Сорвался, повелся на провокацию, заставил любимого нервничать. — Ты сделал то, что должно, — понимающе кивает Мирон. Он так жалеет, что сейчас на них смотрят все. Все хлопают Славе. Вот оно, признание. Но так хотелось поцеловать его, похвалить, но не мог, чтоб не смущать Карелина перед всей толпой. А Слава не хотел, чтоб Мирона засмеяли за отношения с помощником повара. — И ты был великолепным, Слав. — Ты же знаешь, что это твоя заслуга, верно? Если бы не ты, я бы и дальше просто толкал королевских адмиралов со спины, надеясь, что не свалюсь за борт, — мягко улыбается Слава, зная, что без упорства Мирона в его обучении — всё было бы пустым.        Фёдоров улыбается в ответ, не отказываясь от помощи Славы в том, чтоб спуститься в лодку. Эта победа многое расставила на свои места: Карелин точно был полноценным членом команды, а не просто помощником повара, которого защищает капитан; Слава сам для себя подтвердил своё место среди них; Ваня после такого точно образумится; а ещё Слава… смог прочувствовать, как сладки такие победы.        Ветер в лицо, морской воздух, и от битвы зависит всё. И бьёшься ты за себя; за честь, за любовь… за всё разом, как бы не думал. — Тебе понравилось? — спрашивает Мирон, когда они отплывают от корабля. — Драться? — спрашивает Карелин, задумчиво прикусывая губу. — Это было великолепно. Я дрался раньше, в том же трактире. Но сейчас, именно здесь… ощущалось иначе. Мне было за что бороться, что терять, и я чувствовал ветер, каждый порыв и любое изменение… я слышал даже мельчайшие звуки. Я точно был всем… это чувство сложно описать. Точно наконец живой, — улыбается Слава. — Точно целуешь тебя или вступаешь на твёрдую землю… кстати, о поцелуях… стоит наградить победителя, верно? — Верно. Надо немедленно наградить моего победителя.        Карелин вытаскивает лодку подальше на сушу, чтоб её не унесло в море. Да и чтоб вообще не было впечатления, что кто-то недавно сходил на берег. А потом, взяв своего капитана за руку, потащил его в самую гущу растений, чтоб нельзя было разглядеть за листвой, что они там делают. Просто прячутся от войск короля или уделяют время друг другу.        Мирону было неловко, что из-за руки он не мог помочь, но Слава от этого лишь отмахивается. А уж в зарослях, где их никто в жизни не заметит, Фёдоров уже даёт волю чувствам, хватаясь за грудки чужого плаща. — Ты был просто великолепен, Слав, но я так волновался, что ты проиграешь. Когда я понял, что дело идёт к завершению… я даже не смотрел. Даже приготовился стрелять в ногу Ване, чтоб он не заигрался и не прибил тебя… а ты победил. Мальчик мой!        Мирон был искренне восхищён, что Карелин справился. Одно дело то убийство в трактире, когда Слава проткнул какого-то рядового. А другое… когда Карелин смог обезоружить и, считай, убить Охру. И дело не в выброске адреналина, не в страхе, а в мастерстве. — Я ведь уже дрался, Мирон, я знаю, как это. — Ваня намного опытнее, чем тот, кого ты прибил в трактире матери, и он свой. И он действовал не по приказу, а из-за искренней неприязни. Это страшнее, Слав. Я тобой очень сильно горжусь, — улыбается Мирон, касаясь губами чужих.        Он сильнее сжимает грудки, тянет на себя, улыбаясь в поцелуй, когда Слава отвечает. А потом и руку в волосах юноши прячет, совсем забываясь от вкуса чужих губ. — Я хочу попросить благословения у матери. Чтоб она знала, что я с тобой, что мы в надежных руках, что мы оба в порядке после того инцидента. Да, она сообщила королю о том, что ты там, но она ещё не до конца понимала, как ты мне важен и… — И она сполна искупила свою вину, когда спасла мне жизнь, Слав. Я буду рад ещё раз с ней пообщаться. И сказать спасибо за сына, который делает меня счастливым, — кивает Мирон, ласково касаясь губами уголка Славиных, потому что ему всегда будет мало. Чертовски мало. — Ваня бы заявил, что я вновь тащу тебя на верную смерть. — Ты уже всем доказал, что сам же меня от этой смерти и спасёшь, Слав. Да и твоя мать прекрасно управляется сковородкой.

***

— С тебя наконец-то сбили спесь, — улыбается Марк, вышагивая по каюте Вани. Зашёл он туда, конечно же, без разрешения. — Вот этого чувства ты точно не понимаешь, — огрызается Ваня, от злости со всей силы ударяя по подушке, а из неё уже полетел пух. — Не понимаю. Мне хватило ума не воевать с тем, кого выбрала моя любовь. Мирон тогда тоже был весьма… опрометчивым, кровь кипела, в драку без раздумий. Но я не оскорблял его на весь чертов корабль. — За него был капитан и Алиса, естественно! — За Славу тоже капитан и Мирон, просто он два в одном, — оспаривает Марк, пожимая плечами, плюхаясь на пол рядом с Евстигнеевым. — Эта ненависть выкинет тебя с корабля. Или… в одной из ваших драк может пострадать и Мирон, который захочет вас разнять. Такое ты переживешь? Слава точно нет. И ведёт он себя явно взрослее. Ты провоцируешь и провоцируешь!        Евстигнеев лишь глаза закатывает и кивает согласно, пожимая плечами. Всё это он и сам прекрасно знает, но ничего поделать с собой не может: за Мирона боится, ревнует его. И всё сразу. — Слава правда хорош. И он может его защитить, да? — А Мирон может защитить Славу. Они вообще будут защищать друг друга, если ты ещё не понял, — фырчит Марк, но быстро смягчается, потирая устало переносицу и местечко между бровей. — Но если тебе это так важно, то да. Слава сможет.        Теперь они сидели молча. Столько сражений бок о бок, столько воспоминай, а сказать сейчас двоим нечего. Просто смотрят перед собой, каждый о своём думает. — Знаешь, а ведь новенького на меня повесили. Мне кажется, тебе стоит им заняться. Научить драться, стрелять. Мирону будет это приятно, — улыбается Марк, поворачивая голову на Евстигнеева. — У правой руки капитана слишком много дел, чтоб ещё следить за глупым мальчишкой! — Ты, видно, не всё понял, Вань, — вздыхает Марк, — кто победил, того и тапки. Уж прости, но правая рука капитана сейчас с ним. На береге. Команда явно будет протестовать, если этот пост будет не у самого достойного. Так что… у тебя очень много времени на мальчишку.        Охра задумывается, а потом согласно кивает. Мирон стал капитаном, потому что лучше его не было во всей команде. Ваня его правой рукой, потому что был лучше всех, кроме Фёдорова. Но раз Слава его обскакал… то и место его. — Ладно. Веди меня к этому. Надеюсь, он умеет хотя бы держать оружие. — А вот так уже лучше. Мы верили в тебя, Вань!        Верили. А куда они денутся? Давно ведь уже нечто большее, чем семья.