свобода — это синоним моря.

       Слава не мог поверить в то, что это всё реально. Но стоило сильно зажмурится и открыть их вновь, как капитан был напротив. В своей привычной одежде, держась за рукоять шпаги, расхаживал по комнате, в которой Карелин вырос. Он действительно был здесь. Только, жаль, что никого другого в комнате не было. Да и во всем доме тоже. Только они вдвоём. Дверь была заколочена. Некоторые окна тоже. А на другие, видно, городскому не хватило досок. Слава и не знал, как можно было ожидать чего-то другого. Мать бы не о голове погладили за то, что она стукнула сковородкой по голове кого-то из королевской гвардии. Наказание было, в принципе, вполне ожидаемым. Знать бы только, как именно её осудили. И был ли вообще суд? Для хозяйки, держащей трактир и утопающей в долгах, вряд ли соберут присяжных во имя хоть какой-то справедливости…        Перед глазами у Славки детство. Как на этом жёстком матрасе спать было слаще, чем на самой мягкой перине. Как отец, до того, как запил, приносил со службы разноцветные леденцы, а мама пугала, что если есть много сладкого, то можно остаться без зубов. Сказки на ночь и тёплые руки на лбу, пахнущие молоком и печеньками. — Прости меня, — вдруг выговаривает Мирон, опускаясь на корточки перед своим храбрым юношей, забирая его ладони в свои. Фёдоров смотрит снизу вверх виновато и ласково целует все костяшки, носом упираясь в нежные запястья. — Прости, что навлёк беду, Слав. Я не хотел, чтоб так вышло.        Карелин улыбается не то, что мягко, а даже нежно. Таким взглядом ласковым смотрит, сжимая чужие ладони в ответ, носом касаясь висков. — Всё справедливо, Мирон. Мы все платим за свои грехи, — слабо и совсем невесело улыбается юноша. — Просто, мне жаль, что она не узнала про то, что мы любим друг друга, тогда…        И Слава медленно, во всех красках рассказывает, как кричал это испуганное: «Мама, там же Мирон». И как нервничал он в тот момент, как буквально дрожало сердце, стучась о рёбра. И как он на маму тогда смотрел, как бежал вниз…        А Мирон понимающе улыбнулся. Он-то уже вырос, понимал всё, что понимала и мама Славы. И каково же было его облегчение, когда Карелин заявил, что такая сцена в этом доме все-таки произошла. — Слав, она всё поняла. Совсем всё поняла, — уверяет его Мирон, проезжаясь носом по чужой шее, вдыхая поглубже аромат. — И нашим благословением от неё стал удар сковородкой, спасающий мою шкуру, — кивает головой старший, опускаясь на колени перед своим мальчиком, касаясь губами запястья. — Она за нас точно была рада, честно, Слав.        От чужого голоса, тона, таких правильных и нужных слов Карелин быстро успокаивается, мягко улыбаясь в ответ, полностью доверяясь ему. Он гладит его по шее носом, целуя под скулой, а потом и в нос, касаясь лбом лба, а носом тыкаясь в щеку. Он обнимает крепко, сползая к Мирону на пол. — Капитан, мне кажется, нам нужно срочно купить продовольствия и отправляться на корабль, — улыбается Карелин, бегая пальцами по чужой спине. — Мой милый, — восхищенно шепчет в ответ Мирон, прижимая к себе сильнее юношу, к своей груди, носом тыкаясь в шею.        Фёдоров прихватывает нежно кожу тонкую зубами, прикусывает и оттягивает. Ощутимо, но не до крови. Только лишь проходится языком по месту укуса, а потом вновь припадает ближе, втягивая нежную кожицу. Отстраняется, с улыбкой разглядывая алеющее пятно. Конечно, не особо прилично, но зато видно, что этот юноша занят. Мирон почему-то был уверен, что ещё много красавиц позарится на его и только его мальчика.        В Славе был его штиль. В Славе было нечто большее, чем просто красивое лицо и характер, который ему полностью подходит. Наоборот, Мирон знал, что характеры у них совершенно разные, что в любой трудной ситуации произошло бы столкновение. Они разные, как океан и суша. Но без воды нет того, что можно было бы назвать берегом.        Истинная любовь почти никогда не связывает людей, которые похожи. Обычно в пожаре чувств горят свет и тьма, которые друг друга лишь сильнее зажигают, давая возможность ярко гореть в этой жизни, а не грустно тлеть среди таких же не зажженных спичек.        Мирону было спокойно рядом, он обретал в чужих объятиях то умиротворение, что за всю его жизнь ему мог дать лишь океан. Но вместе с тем он чувствовал, что горит. Что вновь готов на сумасшедшие поступки, что снова и снова может совершать подвиги во имя своей любви. И он чувствовал жар от костра внутри Славы, как тот менялся, взрослел, становился храбрее.        Они были как ангел и демон, чем-то недоступным друг для друга, недосягаемым, но самым необходимым, ведь без зла не будет и добра, как без тьмы света. Так Мирона не могло быть без Славы такого живого, такого настоящего и нежного.        Может, это, конечно, и не основное в жизни, но безумно важно любить и быть любимым, иначе жизнь не просто теряет всякие краски, но и смысл. У Мирона было море, были деньги, были сокровища, мечты и цели. Они есть и сейчас. Но тогда он просто был. А сейчас — Фёдоров счастливо живёт. А изменилось всего одно: Карелин угодил в его терпкие объятия. — Это так трепетно, быть у тебя первым во всём, — шепчет Мирон на самое ушко Славе, хватаясь за его рубашку, ласково прикусывая за мочку уха.        Карелин заливается краской похлеще любой целомудренной девицы, когда чувствует Мирона так близко, настолько рядом. Наверное, у пиратов это нормально. Но Слава — временный пират. — Не сейчас, Мир, и не здесь, пожалуйста, — просит юноша, отползая подальше от капитана. Тому и таких слов достаточно. Стоит Каренину это произнести, как пират тут же останавливается.        У пиратов был Кодекс Чести. И он велел всегда уважать: «Нет». К тому же, если это «нет» звучало от Славы… у Фёдорова не было и мысли, чтоб его не послушать. Он отпрянул, возвращая Каренину его личное пространство и лишь нежно погладил по бедру. — Пойдём за продуктами, — кивает согласно Мирон, поднимаясь на ноги и помогая подняться самому Славе, чья шея уже расцветала. — Не попасться королю сейчас — действительно тяжелая миссия. — Я тебя всегда спасу. От всего спасу, — шепчет на ушко Слава, обнимая старшего со спины и мягко касаясь обветренными губами чувствительной шеи.

***

— Да дай же ты им побыть наедине, — ругается Марк, дергая Ваню за локоть.        Евстигнеев стоял поодаль от каюты капитана, так, чтоб не слышать ничего, но, если что, быть рядом. Словно Слава мог перерезать тому горло и пуститься в бегство. Глупая теория — однозначно. Он видел, что Слава в городе не наступал даже на лягушек, обходя их или перешагивая. Что уж говорить о жизни любимого человека?        Юнга вернулся с капитаном максимум час назад, и всё это время Ваня провёл неподалёку от их каюты. Марк совершенно теряется: это похоже уже на настоящее помешательство. Евстигнеев так долго привязан к Мирону сердцем и разумом, что не видит интереса в чем-либо другом. Так бывает. Когда ты целую вечность пьёшь один и тот же чай, то другие кажутся неправильными и невкусными. Когда ты в реальном мире создаёшь себе бога, невозможно принять, что он живой и поклоняется кому-то другому. Когда ты столько лет любишь, нельзя отпустить за секунду. — Так не пойдёт, — тянет Марк на обречённый взгляд старого друга. — Стой здесь, сейчас что-нибудь придумаем.        Марк знает Мирона больше, чем Ваня, но они друг от друга значительно дальше. Скорее просто приятели, чем друзья. Но это никогда не имело большого значения на корабле: они все были частью команды, они все были семьёй.        Мужчина в дверь стучит, поправляя штаны, которые должны быть в обтяжку, но ему стали уже велики. Потом ждёт пару мгновений до разрешения войти.        Мирон сидел на кровати, а Слава, кажется, собрался менять ему повязку. Взлохмаченный, пуговицы на рубашке персиковой застёгнуты не аккуратно, как обычно, а кое-как, неправильно.        Фёдоров в одеяло по пояс закутан, но что-то Марку подсказывало, что под одеялом имеется только белье. Сценка разыграна потрясающе. Никто бы из команды не задумался о чем-то таком. Мирона бы вообще, кажется, мало кто б поддержал с его выбором. Молчали бы, но глухими перешёптываниями, странными взглядами Славе бы жизни не дали. — Разрешите до того, как будем отплывать, погулять по городу? Ване это точно нужно, капитан, — говорит Марк, заглядывая в чужие синие глаза.        Когда он говорит про Ваню, в Фёдоровских глазах сразу загорается испуганный огонёк, даже Слава, кажется, переживает, оборачиваясь на Марка. Он отвлекается, касаясь ваткой в спирте не рядом с ранкой, а прямо её, отчего Мирон болезненно ойкнул, прикусывая губу.        Карелин тихо под нос себе ругается и, извинившись, дует на ранку. Марк улыбается. Капитан и юнга выглядят вполне счастливыми, поэтому и у их «гостя» появляется улыбка во всё лицо. Он любил в себе это качество: уметь радоваться счастью других. Искренне наслаждаться чужим счастьем. Это определённо делает жизнь намного легче — во всем мире найдётся хоть один человек, за которого можно будет порадоваться. Поэтому Мирон считал Марка настоящим другом: в беде, несомненно, сложно оставаться рядом. Но как много людей смогут искренне разделить твоё счастье? — Да, да конечно, идите, — поспешно отзывается Мирон, поднимаясь с кровати. Марк ошибся: капитан все ещё был в штанах. — Это ты так быстро оделся или ещё не раздевались? — спрашивает Марк, по-доброму ухмыляясь. Приятно видеть старого друга, светящегося от счастья. Ещё приятнее осознавать, что его свет отражается ещё на ком-то. Особенно, на ком-то вроде Славы: на человеке, заслуживающем хотя бы немного счастья в своей жизни.        Мирон на вопрос не отвечает. Он отмахивается, мол, да так, не ваше дело. Уж Славку смущать не хотелось. Да и торопить события тоже как-то Фёдорову не улыбалось. Он обещался беречь своего мальчика, себе обещал. А в жизни, знаете ли, нет причин, из-за которых можно предать себя. — Как там Ваня, а? Я боюсь, что если разговор будет со мной, он ни за что не скажет правду, — мнётся Фёдоров, ладонью хватаясь за собственную шею, забыв про собственное ранение. От боли шипеть начинает, опуская руку вдоль туловища, чтоб отпустило. — Поговори с ним сам, а. Ему будет это намного приятнее и важнее, — советует Марк, глазами пробегаясь по каюте снова. — Я его понимаю, Мир. Счастье других людей — это несомненно хорошо. Но когда тот, кто делает тебя счастливым, не с тобой… это ещё и невыносимо больно. Но проходит. — Возьмите с собой ещё пацаненка. Ну, с картой сокровищ. Ему нужно что-то из оружия… и вещей, — говорит Мирон, здоровой рукой поглаживая себя по затылку. — И осторожнее, ладно?        Марк кивает, разворачиваясь и возвращаясь к двери, все-таки застывая перед ней. Голову поворачивает к Мирону со Славой, наблюдая, как юноша старательно обрабатывает чужую ранку. — А вы шифруйтесь получше, — просит Марк, снова расплываясь в улыбке. — Да ладно вам, — отмахивается мужчина, поймав удивленный взгляд Славки и непонимающий Мирона. — Рубашку поправь, — смеётся он, вгоняя Карелина в краску, покидая открывая дверь. — Не смущай!        Фёдоров вслед даже подушку кидает, но Марк успевает вовремя закрыть за собой дверь. — Пойдём, найдём новенького и погуляем по городу. Нам всем нужно отвлечься, — обращается он к Ване, проходя мимо, медленно поднимаясь на палубу.