свобода — это синоним моря.

       У Мирона сухие губы и тёплые руки, за которые так удобно хвататься. Слава переплетается со старшим пальцами, душами, телами в объятиях, осторожно касаясь чужих сухих губ и обнимая его крепче. Он чувствует, как одна рука всё равно по-хозяйски гладит его тело, и он отзывается на все эти движения, прижимаясь губами к губам плотнее.        Глаза влюблённо прикрыты, и ему кажется, что он ресницами щекочет чужие щёки. Слава отрывается, устраивая голову на чужой груди, легко вырывая капитана из своих мыслей. — Слав, — зовёт трепетно, шепотом, не продолжая, пока Карелин глаза на него не поднимет, — ты мое главное сокровище среди всего, что есть на корабле, — шепчет Мирон, прижимаясь носом к чужой шее.        Слава вздрагивает. Это приятно. Касаться Мирона, чувствовать его ласку и нежность, его трепет и его любовь. Карелин это и кожей ощущал, и всем нутром своим, прижимаясь всё ближе и ближе, чтоб кожа к коже. А слышать уж о любви чужой — не только приятно, но и смущающе немного. Карелин учится не смущаться, он учится быть наравне со всеми. Но он младше. И ему раньше позволяли лишь воевать с грязной посудой, а не войском короля. Конечно, победа над Евстигнеевым его статус в глазах команды подняла, но… почему-то до сих пор в сердце свербит, что хоть кто-то думает, что Слава беспомощен без Мирона. — Вам бы поспать, капитан, — улыбается Слава, игриво прикусывая чужую шею. — Устали, небось, — продолжает он, касаясь губами плеча.        Наедине с Мироном не просто хорошо и спокойно. Наедине с Мироном ты рядом с раем. Если это место вообще существовало. Мама читала ему библию, но Слава верил во все это слабо. Для него Икар ничем не отличался от ангелов. — Я не хочу спать. Совсем не хочу, — сверкает глазами капитан, поглаживая ладонью тело Славы. — А вот ты ложись, у тебя был точно тяжкий день, эмоционально. А это тяжелее переживать, чем физические нагрузки. — Мне ничего не тяжко, когда ты на ушко бурчишь свою эту умную ахинею, — смеётся Слава, прижимая Мирона к себе поближе и касаясь губами его плеча. — Если усну, то проснусь ещё девственником? — Не могу обещать, — не сдерживает смешок Мирон, перелавливая пальцами чужой подбородок и губами касается губ. — Я постараюсь, но спи покрепче, — смеётся он искренне, и Слава засыпает под россыпью мелких поцелуев по его лицу, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.

***

       Марк сокрушается, расхаживая по комнате взад и вперёд. По периметру. А затем, когда осознание полностью пришло в сознание, и кругами, пока не замер в самом центре. Его облапошила артистка какая-то! Певичка!        Но каким же у неё был голос. Красивый… и она красивая. А ещё хитрая и ловкая. С такой точно не соскучишься. Но она на суше. А у него команда. У него капитан, задание, планы… а она на суше. Кажется, это впервые, когда Марк понял, насколько ужасно быть постоянно в разных местах. Насколько ужасно понимать, что лет через десять, он не вспомнит названия города? А потом и его никто не вспомнит, потому что за столько лет, он не оставил о себе ничего.        А там она, тысяча новых шансов, армия короля и молитвы, чтоб не сеяли голову. А можно ведь и бежать в другие страны! Язык он знает. Справятся. Ну и нужно ведь забрать револьвер. Нужно! И вернуть за него ту бумажку с адресом, оставленную у него в кармане точно путеводный маяк для корабля. Или же жизнь решила подсунуть ему шторм?        Марк тяжело вздыхает. Кинжал вернуть нужно. Вещи, которые столько всего пережили рядом с тобой, становятся родными и отдавать их просто так не хочется. Особенно, когда точно судьба гонит тебя не вслед за ароматом соленых ветров, что ведут к богатствам, а к артистке из кабака, что так хорошо поёт.        Судьба. Верить в неё Марк перестал ещё в тот момент, когда решил, что Алиса ему предназначена ему этой чертовкой, а та улизнула от него в объятия нынешнего капитана. И тогда пропало ожидание каких-то чудесных знаков, надежда на чудо испарилась следом. Не получив того, чего хотелось больше всего — человек безвозвратно меняется.        Изменить может что угодно — прочитанная книга, события, смерти или другие люди. Мирон повзрослел, похолоднел и поумнел, когда погибла Алиса. Марк стал лучше, вынужденно научившись из-за этого радоваться за других даже тогда, когда это событие тебя душит. Слава, попав на корабль и ударив английского адмирала, вручил свою верность в рук пирата, прекращаясь из помощника кока в настоящего бойца. Ваня, проиграв Карелину, задумался о том, так ли он нужен Мирону рядом, ну и Мирон ему соответственно. В жизни нет события, которое не стало бы жизненным уроком. Даже бабочка, севшая на плечо, несёт в себе огромное значение.        Тяжело вздохнув, Марк выходит из своей каюты и идёт к каюте капитана, прислушиваясь к происходящему за дверью. Помешать Мирону и Славе наслаждаться своими отношениями очень даже не хотелось — пусть побудут только вдвоём, пока получается, пока команда поглощена событиями: картой сокровищ, множеством стычек с королем. Появление Карелина на корабле особенно привлекло к ним королевское внимание.        Не услышав ничего «подозрительного», Марк костяшками пальцев размеренно постукивает в дверь. И открывают ему прежде, чем он собирается зайти сам, дабы разбудить Мирона и поговорить. — Ты чего? Тоже не спится? — спрашивает Мирон, стоящий перед Марком в бежевых штанах из льняной ткани. И рубашка белая, полупрозрачная, мятая, нараспашку. Босой, но совершенно не заспанный. — Пойдём на палубу? Чтоб Славу не разбудить, — просит Марк, и Фёдоров в глазах чужих видит, что разговор будет тяжелым. И болючим.        Мирон кивает, оглядываясь на своего мальчика, который теперь не его, а подушку в объятиях сжимает. Он теперь только во сне тот же юноша, что не может убить того, кто хочет убить его. Он только во сне не пират. Он только во сне юноша, а не взрослый мальчик. Правая рука капитана. Победив желание поцеловать его ещё раз, Мирон выходит, прикрывая за спиной дверь.        Путь до паузы в молчании — бесконечный. Мирон, прочистив горло, замирает, цепляясь в Марка взглядом так, как утопающий хватается за соломинку. — Мы о Ване будем? — громко глотает, но Марк лишь снисходительно улыбается и отрицательно качает головой. — О Ване и его чувствах с Ваней обсудите, Мирон, — улыбается слабо Марк, резко отворачиваясь и продолжая идти к палубе. — Поговорим обо мне.        Фёдоров понимающе молчит. У Марка своя война, наверное, самая тяжелая из всех, что когда-либо была на этом корабле. Мирону уже легче — он залатал рану временем, даже смог влюбиться в Славу. Ваня переживет свою несчастную любовь и привязанность, никуда не денется. А вот Марк… нет ничего тяжелее, чем жить дальше, чем понимать, что любовь твоей жизни мертва, что твоя любовь её не защитила. Твоя любовь её не спасла. А по-хорошему-то, человек, который был для тебя всем, был вполне счастлив и без твоей любви.        Марк тяжело вздыхает и сжимает в руках искусную работу — портретик Алисы, написанный маслом. И тут же выбрасывает его за борт. Мирон смотрит на эту картину, сразу понимая, что именно прямо сейчас разорвало морскую гладь и отправилось на самое дно. — Я даже не знаю, рад ли я такому началу, — вздыхает вполовину голоса пират, — или боюсь его, — добавляет шепотом, совсем неслышно.        Мирон после своих слов даже умудряется ободряюще улыбнуться и подойти поближе. Марк отпускает прошлое. И делать это больнее, чем и дальше следовать ему. Словно отдирать от раны бинт, который к нем прилип. — Я встретил девушку, Мирон, — слабо улыбается он, встречаясь глазами с чужими. С такими синими, что влюбившись него, Слава навсегда привязал море к себе. — Я буду рад прибавлению в команде, — понимая влюблённый настрой старого друга говорит Мирон, но взгляд все-таки различает в свете только звёзд и луны выражение лица младшего.        Марк не хочет приводить её на корабль. Он улыбается виновато, мол, это ему с него надо сойти. — Не беспокойся, — тут же просит Марк, но как это не беспокоиться о старом друге? — Мне только забрать украденный ею кинжал. И ничего больше… Может, она вообще захочет сдать меня Королю. Я не знаю, — пожимает он плечами. — Но ты в неё влюбился, — понимающе кивает Мирон.        Он так впервые смотрел на Славу: парень вообще мог поддерживать короля. И быть здесь только ради информации, только ради того, чтобы перерезать Мирону горло.        А Фёдоров был готов рискнуть своей жизнью ради неловкого поцелуя или единственных объятий. Удача любит безрассудных. А любовь даётся только тем, кто готов потерять голову во имя светлых чувств. — Как мальчишка, — кивает Марк, тупя глаза в пол. Но Мирон все равно умудрился разглядеть то, что он так уперто скрывал: ребяческий влюблённый огонёк. У Славы такой же горит, только намного ярче. — Проводишь меня до берега? Чтобы ты вернулся на лодке сюда. — А ты все-таки не планируешь возвращаться? — Нет. Я выстрелю с берега, если меня нужно будет забрать, хорошо? — спрашивает тихо, приближаясь поближе к лодкам. — А если и через два часа не будет, то уезжайте без меня.        Мирон понимающе кивает и помогает спустить лодку на воду. Марку грести не даёт, сам хочет. Он уже соскучился по какой-то такой работе. Капитаном быть слишком утомительно из-за того, что время от времени весь физический труд у тебя просто отнимают. — Как там Ваня? — спрашивает тихонько Мирон, когда между ними вновь повисла тишина.        Как ни крути, как бы они не были бы дороги друг другу, ров их разделял. Угораздило же влюбиться в одного и того же человека! И разговоры часто не клеились, были пустыми, либо только по делу. В минуты, когда необходима поддержка или совет.        Марк дарит снисходительную улыбку на вопрос, но взгляд у него по горизонту двигается к берегу. — Мирон, о Ване с Ваней. Ему ты нужен, — четко выговаривает Марк, даже не желая обсуждать другие варианты развития событий. — Но я люблю Славу, — попытался сразу напомнить Мирон, но его собеседник часто отрицательно закачал головой. — Ты ему всегда как друг нужен был больше, чем любовник, Мирон, — обьясняет Марк, — иначе бы он убежал, как только нам стало понятно, что ты и Слава вместе. Ване просто нужно напомнить, что может жить и без любви к твоей персоне. И станет легче. — Я попытаюсь, — честно кивает капитан, понимая, что они уже доплыли.        Он выходит из лодки вместе со своим квартмейстером, грустно и глубоко вздыхая. Мокрый песок приятно касается все ещё босых ног. Славы не хватает: он бы радовался любой вылазке на твёрдую землю. — Помнишь, два часа? — приободряющие говорит Марк, замечая в синих глазах напротив грусть. Он укладывает руку на плечо своего капитана и улыбается, слегла поглаживая большим пальцем.        Мирон не мог не грустить — он теряет друга, он теряет одного из лучших членов команды, он теряет Марка, который всегда мог дать ему нужный, как воздух, совет. — Ты ведь не вернёшься, — грустно говорит Мирон, улыбаясь лишь уголком губ.        Марк не задумывается почти. Он тянет Мирона на себя, крепко-крепко обнимая. У Фёдорова в ответ выходят точно такие же крепкие объятия, и он только сильнее прижимает Марка к себе: это точно прощание. Кажется, навсегда. — Моя история продолжается не здесь, Мирон, — слабо улыбается он, — я не прощаюсь. Наоборот, верю, что ещё свидимся.        И Марк уходит. А темнота, которая вот-вот начнёт исчезать, медленно поедает фигуру бывшего квартмейстера.

***

       Евстигнееву не спится, впрочем — не мудрено. Без разговоров с Мироном сон стал, мягко говоря, невозможен. Потому что если раньше он говорил все свои съедающие мысли капитану, то сейчас они лишь продолжали разъедать его голову.        Как бы не был насыщен день, оставаясь наедине с собой ты все равно вручаешь себя своим мыслям. И остаётся только молиться, дабы они не поделили тебя между собой слишком мелко: иначе не останется достойного кусочка прожить эту жизнь.        Из размышлений Ваню вырывает лаконичный стук в дверь. Он приподнимается с кровати и разрешает войти, но стоящий на пороге поражает его больше, чем время визита. Мирон. В привычной ему белой рубашке, что немного показывает кожу, как капитан свою душу. Льняные штаны, неприятные наощупь. И все ещё босые ноги. Немного в песке. — Выбирались со Славой на берег на ночь глядя? — спрашивает Ваня, разглядывая чужие ступни.        Он готовится уже преподносить гневную тираду о том, что Карелин ставит свои желания выше жизни капитана, что могло произойти что угодно, но вовремя поднимает глаза к лицу.        Губы у Мирона не только-только зацелованные. А вряд ли бы Слава удержался от влюблённых поцелуев на его любимой суше с любимым человеком, да ещё и под луной! А море ласково ноги щекочет, как и мокрый песок. Нет, будь они там со Славой, то Мирон был бы скорее всего ещё и приятно запыхавшимся. Но тогда откуда песок? — Нет, — подтверждает Мирон размышления. — Слава спит. Я был с Марком. Он ушёл. Навсегда, — тихонько говорит Фёдоров, понимая, что Ване бывший квартмейстер был так же важен, как и ему самому. — Он влюбился в девушку. Решил, что хочет попытать удачу с ней, а не с сокровищами. — Не похоже на Марка, — говорит Евстигнеев, моляще стучась глазами в чужие: «скажи, что это шутка». — Безрассудно, — добавляет он, объясняя, чем именно непохоже на старого друга. — В любовных делах мы все безрассудные, — отвечает Мирон, нервно кончиком языка облизывая пересохшие губы.        В глазах видно: не шутит, не врет, не разыгрывает. В глазах Мирона уже тоска по человеку, что так долго был с ними на корабле. Капитан искренне дорожит каждым членом команды и потеря даже единственного — убивает его. Несмотря на то, что Марк жив, что Марк идёт к своему счастью… на корабле его уже не будет. А у Мирона вся жизнь — это море да и это чёртово судно.        Ваня чувствует, как та же грусть поражает и его — клетка за клеткой. Сначала Мирон оставил его, упорхнув в объятия к Славе, а теперь и Марк, единственный, кто точно его понимал, ушёл к своей любви. И что теперь? Как ему теперь справляться?        А Мирон ещё стоит, как неприкаянный, разглядывая каюту взглядом. И Ване приходится подняться с постели, чтоб встать напротив и хотя бы прикрыть за капитаном дверь. — Мне жаль, — говорит Фёдоров, заглядывая в чужие глаза. — Что с тобой все происходит так, как происходит. — Но ты бы же ничего не изменил? — с немного издевательской улыбкой интересуется Охра.        Ему ответ Мирона и не нужен: сам ответ знает. Капитан ни за что не променяет Славу в его каюте на кого-то ещё, его взгляд, его губы, его поцелуи. Слава — вот, что всю жизнь искал Фёдоров. И, наверное, только смерть Алисы могла подтолкнуть его ценить с Карелиным каждый момент, до последнего. И во взгляде чудом это видно. — Вот видишь, Мирон, — вздыхает тяжко пират. — И жалеть чего тогда? Но ты же ведь даже не попробовал представить меня рядом с собой… я же лучше! Я, я всегда был рядом с тобой. Я помогал, я ценил, я… да он сбежит от тебя при первой возможности выйти на сушу!        Мирон всегда болезненно воспринимал, когда один дорогой ему человек оскорбляет другого. А ещё больнее было слышать, как самый лучший друг пророчит, что твоё счастье сбежит от тебя на жалкий кусок земли, когда ты предлагаешь ему все море и всего себя. — Зря я затеял этот диалог, — вздыхает Мирон, хватаясь за ручку двери, только вот Ваня за плечи хватает и тянет на себя. Губами к губам льнет.        Не Славины. Поэтому уже совершенно не то. Но Мирон стоит, как оловянный солдатик, не отвечает и не отталкивает сразу, чтоб Ваня потом не говорил, что он даже не попытался прочувствовать.        Потом все-таки отталкивает. Мерзко от себя. Мерзко касаться губами не Славиных губ, хочется вымыть их с мылом. И даже стыдно теперь думать о поцелуе с любимым.        В глазах Вани — пыл, огонь. В глазах Мирона — пусто. Он не видел в них ничего – ни хорошего, ни плохого. Просто безразличие. — Ничего не екнуло? Совсем не любишь меня? — Как брата, только если. Как друга. — А Славу? — Точно он моя жизнь, а не простой человек.        Диалог рваный и холодный. Они пережили столько всего, а теперь… точно чужие стоят друг напротив друга. И Ване от этого куда больнее, чем от того, что Мирон счастлив не с ним, а с каким-то там Славой. — Уходи, — тихо просит Ваня, отводя от Мирона взгляд.        А капитан и уходит. Резко. И так же холодно, оставляя Охру в его вселенной абсолютно одного.        Кажется, мысли вот-вот доедят остатки его. У Охры нет сил даже обратно на кровать плюхнуться, только вот в дверь снова слабый стук слышится, и она открывается, даже без приглашения. — Мне не спится, — тихонько оповещает Ванечка, — ты говорил, что тоже плохо спишь. Я вот и пришёл.