свобода — это синоним моря.

       Будить Славу поцелуями — одно удовольствие. Стоило рассвету только коснуться лица Мирона, так он сразу откинул попытки заснуть, только тихонько прижимался к лицу Славы губами, пытаясь разглядеть. Они уже плыли. По приказу команда начала двигаться по курсу незадолго до рассвета. И теперь — лишь дело времени, когда они заберут сокровища. — Вставай, соня, вставай, — на ушко шепчет ему капитан, ласково целуя и мочку уха, и за ней, и прижимается, и расцеловывает. — Новый день уже наступает. А мы движемся за сокровищами. Представляешь?        Слава лениво открывает один глаз, поглядывая на своего капитана. Уставший он жутко, точно всю ночь решал какие-то важные дела, а не спал. — Эй, ты вообще ложился? — тут же интересуется Слава, и собственный сон снимает рукой: он заботится. Он приподнимается на локтях и кутает в одеяло Мирона. — Я не спал, — сознается тот, улыбаясь ласково, касаясь губами уголка чужих. — Просто… столько всего надо было тебе рассказать, и я не мог уснуть. Мучало, — тихо шепчет он, притягивая юношу к себе.        Слава нежно гладит Мирона по очертаниям тела, укладываясь все-таки рядом и нежно целуя в щечку. Немного колется. Надо будет его побрить. Зато затылок привычно гладкий. И так приятно чувствовать тяжесть чужой головы на своём плече. — Рассказывай, — тихонько просит Карелин, нежно касаясь тыльной стороной ладони его щеки, застывая где-то под скулой. — Сначала расскажешь, потом заснёшь. Тебе надо поспать хотя бы пару часов.        Слава готов услышать совсем всё. Поэтому он даже не напрягся. Только обнимает одной рукой Мирона под одеялом, притягивая к себе. Только бы крепче, лишь бы сильнее. Останавливает одно: как бы Мирону от нежности не переломать кости. — Марк ушёл, — тихо говорит он, вспоминая, как крепко сжимались руки друга на его спине. Даже мысль закончить не успевает, как чувствует, что Слава сжимает ещё крепче и успокаивающе ведёт рукой по бочку.        Он молчит, понимает, что это не вся история. Но знает, что старые друзья Мирону очень важны, что он переживает всегда тяжко их утерю.        С Марком Слава особо не сталкивался — знал, что квартмейстер, знал, что друг Мирона. Но дружить он не лез, да и попыток не отвергал. Так, нейтралитет. — Я хотел поговорить с ним насчёт Вани, — Мирон делает паузу. Знает же, что Слава Охру не любит по понятным причинам. Кто в здравом уме будет любить того, кто хочет тебя пришить? Кто будет любить того, кто пытается украсть у тебя твою любовь? Но Слава лишь смотрит понимающе, выдаёт волнение лишь нервная попытка прижать поближе. — Но он сказал, что с Ваней о Ване. Поэтому я Марка проводил и пошёл к нему… а он поцеловал меня. Я не отвечал, оттолкнул, но… мне так жаль, Слав. И так стыдно за этот поцелуй.        Карелин чуть ли не смеётся. Мирон, только его Мирон, переживает из-за поцелуя, которого даже не хотел. И рассказывает. Спать из-за этого не мог! Господи, и как вот его такого нежного и чувственного, переживательного не любить?        Слава не ругается и не психует, хотя, Мирон, кажется, ожидал именно этого. Он только обнимает покрепче своего капитана и губами касается чужих, получая ответ на такой робкий и нежный поцелуй. Рука чужая, увенчанная колесом сансары, забирается в волосы, прижимая поближе к себе.        Он чувствует в поцелуях Мирона всю его душу, прижимается сам, поглаживая бёдра. Наверное, Фёдоров правда его любит больше всего на свете, каждой клеточкой души, раз даже помыслить не может о том, чтоб целовать другого человека. — Я не злюсь, Мирон, — врет отчасти. Он злится, но не на Мирона. Он на Евстигнеева зол. И обязательно насчёт этого с ним поговорит. А вот на Мирона не сердится, нет, как можно злиться на человека, которого любишь сильнее себя самого и своей жизни?        Да и, Мирон достаточно истерзал себя сам. Зачем ещё ему сцены ревности устраивать? Это не то преступление, которое требует длительного наказания. — Я люблю тебя, — лишь тихонько говорит Слава, придерживая мужчину за подбородок, а потом поглаживая ещё по нижней губе. — Я не отдам тебя никому и не отвергну за поцелуй не по твоей воле. Понимаешь?        Он говорит тихо-тихо, а Мирон расцветает. И обнимает осторожно двумя руками, перекатываясь полностью на чужое плечо. — Даже не сердишься? — спрашивает тихонько, сам не замечает, как зевает и рефлекторно прикрывает рот ладонью. — Я на тебя не умею сердиться, — говорит юноша, — сладких снов, Мирон Янович. Вам очень нужно поспать.        И Мирон слушается. Обнимает юношу руку, ногой к себе прижимает. И сам не замечает, как укутанный вкусным запахом, проваливается в страну снов.

***

— И каково тебе целовать чужих парней?        Слава даже не ожидал, что может так быстро найти Евстигнеева. Корабль большой, но стояло только выйти на палубу, оставив спящего Мирона одного в его каюте, как виновник ночных нервов капитана оказался перед глазами.        Но намного страшнее то, что это стало причиной Славиной злости. И, вспоминая былое, желание ударить Ваню по лицу только росло — хотелось кинуть в него перчатку, вызывая на дуэль. И теперь, на равных, ещё раз победить его. Только в этот раз довести дело до конца — проткнуть не только рубашку, но и кожу, всадить шпагу в сердце, проткнуть… — Отвратительно, — вздыхает Ваня, сапогом отодвигая от себя ведро с водой: решил, что отдраить палубу будет лучшим наказанием для него. — Слушай, я рад, что Мирон тебе это рассказал, потому что я правда не хочу становиться с тобой врагами и… — Поздно, — холодно перебивает Карелин, вкладывая в одно единственное слово весь свой внутренний яд. — Мы уже враги. И вряд ли когда-нибудь подружимся. Я не дам тебе портить настроение самого дорогого мне человека… — Это и мне дорогой человек, — перебивает Ваня и тут же об этом жалеет.        Слава легко притягивает его себе за грудки рубахи. Темная. Если что, то капелек крови видно не будет. Как же пленительно чувство своего превосходства! Он выше почти на голову, он сильнее, он искуснее. Ваня в проигрыше. — Знаешь, что чувствует мальчик, когда мать сдаёт его на корабль, дабы расплатиться с долгами? А потом его забирают пираты на совсем другой, где ему хочет вскрыть брюхо вся команда? А у мальчика только-только перед глазами убили всех, кто служил на королевском судне, где он трудился тоже?        Слава с чувством и с силой отталкивает Ваню от себя. Не сводит глаз с лица — эмоций там тысяча. Одно ясно — Евстигнеев его боится. И нервно пятится к фок-мачте, пока Карелин приближается все ближе и ближе, поднимая валяющуюся швабру, отламывая ногой от неё конец, оставляя только палку. Как Мирон когда-то. — Знаешь, что было дальше? Ты знаешь, — зло тянет Слава, толкая старшего ещё раз. — Я влюбился в капитана. И за это меня возненавидел ты. Что чувствует мальчик, когда его скидывают за борт? — Слава со всей силы бьет кулаком в лицо. И правда, капельки крови не видны на рубашке.        Месть сладкая штука. И сейчас, видя, что Евстигнеев даже не сопротивляется, даже самую малость горько и противно от себя. Но он не сдерживается, толкает ещё раз, чтоб тот спиной врезался в фок-мачту и наконец сел на палубу.        Слава хотел показать превосходство ещё, победить его даже палкой против шпаги, но… держится. Откидывает её к борту, и она с противным звуком катится по палубе.        А он присаживается на корточки, и на Ваню смотрит. Тот в ответ. Просто смотрит. Боится, но смотрит, зная, что Слава только убить его не может — Мирон не простит. А об остальном: сам Охра не расскажет. Должок. Слава не рассказывал. — А потом мальчика чуть не задушил на кухне возненавидевший его мужчина, представляешь? — говорит Слава едко: вспоминать это больно и ему, и Ване. — Но… я благодарен тебе за то, что ты пообещал убить меня, если я разобью сердце Мирону. Это многому меня научило. И теперь послушай сюда, — Слава с силой его тянет ближе, лицо в лицу. — Если я ещё раз, ещё хоть раз увижу, что Мирон из-за тебя страдает, я уничтожу тебя. Клянусь, уничтожу. Убить будет слишком просто, Мирон не простит, и тем самым я лишу нас друг друга. Но вот уничтожить тебя я смогу. Я пущу тебя по всем кругам ада, если он ещё раз будет переживать из-за тебя. Я заставлю тебя молить о смерти, но никому не дам так сильно облегчить твои мучения.        Слава по чужим глазам видел, что произвёл фурор. Правда, он не придумал, как превратит жизнь Вани в мучения, если случится это «если что». Но почему-то была уверенность, что больше не случится. Слава не злодей (благо, Евстигнеев об этом не знает). Он любит Мирона и защищает его всеми способами.        Карелин поднимается с пола и теперь во всех смыслах смотрит на пирата сверху вниз. — Предлагаю перемирие, дабы Мирону с нами проще жилось, и он не думал, ругались мы или нет. Договорились? — спрашивает, притягивая Ване руку.        Тот смотрит на неё с опаской, с осторожностью, но принимает, сжимая несильно. — Только ради Мирона, — оповещает Евстигнеев. — Если бы не он, я бы уже вспорол тебе брюхо.        Со стороны это было немного даже смешно — любовь к Мирону заставила их ненавидеть друг друга и позже разыгрывать дружбу для всех вокруг. Все-таки, любовь — это чудовищно. Но одновременно с тем… как прекрасно чувствовать взаимную любовь! Особенно, когда Мирон нежно обнимает и целует.        Славу сразу тянет обратно в каюту. К спящему Мирону, чтоб обнять его и поцеловать. И разбудить — нельзя капитану судна спать до обеда. Но судя по тому, что активно приближалось к ним — будить придётся прямо сейчас, обходясь без ленивых поцелуев за завтраком. Нельзя Мирона оставлять спящего, пока на горизонте королевский флот! — Собирай команду, а я за Мироном, — Слава впервые командует, но ему это нравится. Ведущая роль уж точно не ему предназначена. Но он чувствует, что бы сказал Фёдоров. И он бежит к каюте капитана.       А в ней уже пытается его растолкать, мешая попытки все с поцелуями. Потому что не может не целовать.        Испуганный взгляд Славы бодрит больше, чем чашка кофе. Мирон теряет и дыхание, и дар речи. — Что такое, Слав? — все-таки спрашивает он, уже на полном серьезе готовый подраться с любым из команды за честь Карелина. — Корабли Короля очень близко. Ты нужен.        Мирон секундно обдумывает сказанное, а потом наконец вскакивает, переодеваясь. Это было неспокойное время, самое неспокойное за всю историю корабля. Может, из-за слепой любви к Славе он действительно забыл смотреть за действиями короля?        Теперь их головы стоят столько, что некоторые умудрились бы на это прожить всю жизнь. И как же Мирона бесит, что его голова, точно товар в магазине, стоит много больше, чем все остальные. — Мирон, их много. Их очень много, — говорит Слава: страха почти нет за себя, за капитана — есть. Им нужна их смерть, и их намного больше.        Послышались первые выстрелы. И Мирон быстрее тех пуль помчался на палубу, пока Слава нёсся за ним следом. Взмах карелинской шпаги, и уже первое тело, содрогнувшись, падает на колени.

***

       Воздух на корабле другой. Соленый. Славу всегда раздражает однообразный пейзаж, не меняющийся горизонт. Но ему нравился этот соленый воздух, этот холодный ветер, что нежно касался кожи каждый вечер. Что-то здесь было хорошо.        И Славе даже как-то извращённо нравился запах крови, смешивающийся с потом. Даже азарт сражения ощущался лёгкими, запах смерти ничем не вымыть.        Когда-то давно в глупой книжке Слава прочитал, что любовь всегда побеждает зло, а не добро. Он помнил посыл маминых сказок или нежных колыбельных: любовь — главная сила человека. Но это ведь было не совсем так.        Главная сила чаще всего оказывается и главной уязвимостью человека — Слава не мог оторвать взгляда от Мирона. Как он? Карелин уже не так восхищался техникой — сам мог не хуже, беспокоило лишь то, не нужна ли Фёдорову помощь?        Капитан сам учил — не отвлекаться от оппонента, но сам же этим пренебрегал. Мирон так был уверен в себе, в своих силах, что сам постоянно нервно проглядывал на Славу: он притащил его в пиратскую жизнь, ему теперь и охранять его от войск короля.        Только иногда нельзя быть уверенным даже в себе: снова рапира Мирона падает на деревянный пол, пропитанный кровью и своих, и чужих, с противным лязгом. — Мирон, — только шепотом и может вымолвить юнга, цепляясь взглядом за своего капитана.        Слава не замечает, как лишает жизни своего оппонента, но с силой отталкивает его за борт, убирая подаренное орудие в ножны на поясе, а сам несётся к Мирону. Спасибо, что адмирал решил посвятить Фёдорова в то, сколько обещают за его голову, а не сразу отделить её от тела. Слава успевает.        Слава его толкает. Не неуклюже, как в первый свой день на корабле, а уверенно. Толкает так, чтоб шпага улетела за борт, как и тело прошлого противника, чтоб схватить палку, которой он пугал Охру, и прижать к горлу лежачего, сесть поудобнее, чтоб не скинул, чтоб сопротивлялся, но медленно умирал от нехватки кислорода, несчастно, точно рыба, хватая ртом воздух.        Слава был зол, он был скорее даже в ярости — эти люди точно судили его мать, могли казнить, эти люди хотят отнести голову Мирона на блюде за деньги. А всё из-за приказов одного единственного человека. Столько смертей из-за самодержца. — Ты Слава, верно? — хрипит адмирал, пытаясь убрать от шеи палку, но тщетно, — ты Слава, да! Король милостив, он даст тебе шанс вернуться, уйти с этого корабля… ты сможешь служить на благо страны, ты потрясающий воин…        Славу тошнит от речей этих. И он давит сильнее, вызывая из чужой глотки совсем странный звук. — Не будь упёртым, как твоя мать. Такие люди всегда плохо заканчивают… такие люди всегда служат хорошим урокам бунтовщикам и висят на площади… — Как ты смеешь говорить о моей матери?        Слава взрывается. У него ярость уже по венам бежит, а не кровь. Он сильнее давит, кажется, если бы не сопротивление адмирала, давно бы сломал ему кадык. — Её воспитание и этот корабль сделали меня воином, ублюдок, — зло тянет Слава, — а король лишь крал дорогих мне людей. Сколько, ты говоришь, он отдаст за голову капитана? Мне интересно, как он отплатит мне за твою!        Слава вырывает ножик из пояса королевского адмирала и резко проводит по его горлу. Пахнет кровью и смертью. Вове капельки попали на лицо и в глаза, обрызгали все вещи. зато, он так смешно хватался за горло, пытаясь это предотвратить. Слава бы нервно посмеялся, не волнуйся он за Мирона. — Все деяния во Славу Короля, — бросает он телу, что так отчаянно хватается за жизнь, пытаясь остановить хлещущую кровь, испортившую его камзол.        Страх в глазах умирающего ужаснул и самого Славу. Но испугался он ещё больше того, что пару минут назад был готов рассмеяться от мучений живого человека — плевать, какая у него форма, плевать, на чьей он стороне, он всё ещё живой человек. И заканчивает в мучениях из-за Карелина… кто он такой, чтоб решать, когда человек должен умереть? Какой из него судья?        Выбор был — адмирал или Мирон. Умереть должен первый, ведь как можно допустить мысль о гибели своего капитана и любимого человека — просто немыслима.        Мирон, как ни в чем не бывало хватает своё упавшее орудие, чтоб было под рукой, а потом на коленях ползёт к Карелину. Тот непонятно на руки свои смотрит, нервно подрагивая, а под испуганным взглядом Мирона чуть ли не плавится.        Даже вопроса задавать не нужно — Фёдоров видит всё в глазах, и прижимает Славу к себе. Мимолетно. Но Карелина не отпускает чувство тёплых, словно одеяло в капитанской каюте, объятий. А с ними и странное, какое-то болезненное спокойствие. — Я в порядке, в порядке, — повторяет Фёдоров, всё ещё сжимая за плечи своего мальчика, заглядывая в глаза. — Обошёлся испугом, — кивает он, — больше за тебя, чем за себя. Всё хорошо.        Слава уже убивал. Но раньше он защищал себя, других из команды. А теперь он был весь в крови из глотки кого-то из королевской армии, из-за личной неприязни, из-за причинённой королем боли ему и его близким. — Ты слышал? Он про маму говорил. Про мою маму.        Вроде бы правильно сказать, что нет времени. Но он видит, что Ваня заметил, что они замешкались, и прикрывает. Выстрелы. Падающие тела. Оружие близко.        Мирон обнимает покрепче своего избранника, и сдерживает желание поцеловать. Сейчас не это нужно. Ему сейчас нужно просто немного такого тепла. Он вроде стоит из себя взрослого и сильного, но внутри Слава хранит в себе ребёнка, которому не давали спокойно жить. И Мирону нужно это исправить. Нужно вернуть Славе его берег, его клочок суши и маленький домик, даже, если сам не сможет оставить море.        Потому что он видит чужую разруху внутри и слышит, как за бортом волнуются волны. Крики рядом уже не такие уж и громкие, скорее, через толщу воды. Он любил Славу. А искренне любить кого-то — это чаще всего жертвовать, жертвовать даже собственным счастьем и комфортом. В крайнем случае, Мирон всегда сможет к нему приезжать и целовать. Так он точно его убережёт. Так он его спасёт. — Доставай шпагу, Слав, — шепчет тихонько на ухо. — Скоро всё закончится. Обещаю, скоро всё закончится.