свобода — это синоним моря.

       Мирон с разочарованием смотрел на бесконечный океан, что обнимал корабль. Грозовое небо, волны, что поднимались всё выше и выше. Если не успеют доплыть до острова, им предстоит пережить довольно жестокую бурю.        Слава обнимает со спины. Он даже, кажется, подружился с Ваней! Они здоровались, перекидывались словечками за завтраком и иногда о чем-то шутили. Раз уж Слава жертвует для него и идёт на уступки, общаясь с Ваней — Мирон тоже должен. Идти на уступки и позволить Славе уйти с корабля, если тот захочет. А он захочет.        Пираты грабят корабли, а Слава за справедливость. Пока команда тащила чужие мешки с золотом, Слава сидел понурый в каюте, и Мирон целовал его в нос. Фёдорову не хотелось участвовать с остальными. На корабле, спустя столько лет, его держало только море. Только море было рядом с ним всегда. А остальное — ранило, приходило и исчезало.        Слава не целует, просто крепко обнимает, давая уверенность в жизни. Вот она, твёрдая земля под ногами. Вот она, суша. Просто некоторые люди созданы ходить по траве, а кто-то рождён плавать. Мирон никогда не умел ходить в городах по улицам, там он чувствовал себя не на своём месте, там он был чужим. Он чувствовал себя там хорошо лишь тогда, когда гулял по полянкам к Славе. Когда шёл ему за оружием в подарок.        Научили бы его ходить по земле! И он бы пошёл за Славой, куда угодно: хоть в свои, хоть в чужие дали. Полз бы там, где не выходило идти. Задерживал дыхание и шёл на другие испытания, преодолевая любое: он хотел быть рядом со Славой до смерти. Но Карелину нельзя оставаться на корабле. — Почему я вижу бурю не на небе, а в тебе? — спрашивает мелодично, крепче сжимая чужое тело в объятиях нежных. Мирон чувствует, как его нос скользит по шее, как губы подавно качаются чуть выше лопатки. — Потому что внутри у меня и есть море, — вздыхает Мирон, поворачивая голову от горизонта в Славин шею. Глаза прикрывает, сильнее сжимая чужие руки, что так трепетно, но так сильно сжимают его в объятиях.        Слава лишь ухмыляется. Без суши не было бы понятий «океан», «море», «река» или «озеро». Может, в Мироне и бушевало море, и сейчас там точно была буря, только вот кусок суши там был. И этот кусочек Славе был дороже любого золота.        Славе Мирон вообще был дорог, а тут… а тут точно в нем было что-то от твёрдой земли, иначе Карелин бы сиганул за борт ещё давно. Ещё тогда, когда мысли о Мироне вызывали неловкие улыбки и ревность. Теперь не ревнует. Только оберегает. — Когда Алиса умерла, мне постоянно снились кошмары, Слав, — тихонько жалуется Фёдоров, — они снились мне до тех пор, пока я не уснул у тебя на плече на лодке, раненный и беспомощный. Я удивлялся, почему они мне не снились, когда я всё такой же беспомощный валялся в своей кровати… а потом узнал, что ты сидел рядом. И они ни разу не приснились мне, пока ты засыпал рядом со мной. Ты внёс в мою жизнь радость и самые разные краски, — ласково признаётся Мирон, поворачиваясь в чужих руках и усаживаясь на бортик. Смотрит в глаза Славины, обнимая за щеки. — Ты знаешь, что мне нет никого дороже тебя? Ты стал единственным маяком, что действительно освещает путь, а не сбивает с него. Я… я видел в тебе всё, что мне нужно, и продолжаю видеть. Я постоянно ищу тебя руками во сне, понимая, что хочу защитить от всего. Я люблю тебя сильнее, чем могло бы быть написано в сказках, — признаётся Мирон, придерживая Славу за локоть.        Такие признания не требуют поцелуев или чего-то ещё. Такие признания требуют только чувств. Хоть каких-нибудь, и Славу она разрывают, даже когда, отдышавшись, Мирон продолжает свой монолог. — Когда во сне бушует шторм, ты единственный луч, который даёт надежду, что скоро всё закончится и будет штиль. Я сделаю всё, что угодно, чтоб мы всегда были вместе, чтоб мы были счастливы, — обещает Мирон, а Слава наконец понимает, к чему тот клонит.        Слава не сможет остаться на корабле. Даже со всей любовью к Мирону, он здесь зачахнет. Будет умирать понемногу каждый день. И это будет медленно убивать и Фёдорова. Капитан это знает, поэтому капитан говорит сейчас.        Внутри что-то рвётся на маленькие кусочки и очень болезненно. У Славы внутри не шторм, не гроза. У него внутри мироновские волны топят все пристани и домики, сводя с ума. Он задерживает дыхание в попытках сдержать эмоции, но комок упорно стремится к горлу, ставшая Карелина веками стряхивать с глаз слёзы. Слава богам, Мирон их не видит, но он точно чувствует. — Ты не сможешь остаться тут, да? — то ли спрашивает, то ли просит, но губы Славины падают на плечо. Объятия крепкие. Капля то ли с неба, то ли с чужих глаз падает на рубашку. Мирон прекрасно знает, что это значит. И разом становится горько. — А если я встану на колени?        Договорить не успевает, как на колени падает сам Слава. Падает, ничего не говорит, только целует чужой живот и, кажется, сам готов разразиться с небом вместе. Но только в мольбах. Остаться с ним. Забыть про всех, забыть про всё и уйти с ним на берег в страну, где за их головы нет награды. Где можно было бы спокойно друг друга любить и всё.        У Мирона болит немного правее сердца и отдаётся болью каждая старая рана. Сам падает на колени, носом тыкаясь в щеку, а глазами заглядывая в глаза напротив.        Что там в них прячется? Боль и мольбы бесконечные, таких молитв не слышали и стены церквей. К таким молитвам бог и не прислушается. Ни Славин, что с синими глазами изображает море, ни Мироновский, что стоит на коленях и выглядит, как самая прекрасная статуя. Ни принятый всеми, ведь такая любовь порочна — суша никогда не сможет воссоединиться с морем.        В синей радужке глаз Мирон видит отчаяние и надежду, что сковывают сердце. А оно ведь горячее, оно бьется, топит, обливая все органы расплавленным железом, сковывая соленым привкусом каждую клеточку тела. Ему бы прижать капитана и не отпускать, но он ровно также зачахнет без моря.        В глазах славиных корабли все тонут, и все путеводные звёзды — блики, он ударов молнии — погасли на пару мгновений. Мирон в чужой внутренней буре выстоит, выживет, выплывет. Славу с собой вытащит, даже, если вдвоём наглотаются, даже, если вместе означает только ко дну.        Мирон смотрит в глаза чужие и задыхается, обнимая крепче и крепче. Сам на колени падает, обнимая как можно крепче и нос пряча в шею. Друг друга просят остаться. И вдвоём не могут принять чужую стихию. — Я к тебе приезжать, если что, буду, — обещает Мирон искренне-искренне, губами тыкаясь в щеку, — постоянно буду. Мы вместе будем, обещаю, как-нибудь, да будем, я клянусь, я придумаю, я не отпущу, — клянется Мирон, заглядывая в голубые глаза. — Мы вместе будем, клянусь.        Слава наконец удыбается, тыкаясь своими губами в чужие. Он верил. Он верит это, как малыш, что от второй звёзды направо и прямо до самого утра прячется неверлэнд. Так и будет смотреть на небо и искать, в каком из созвездий Фёдоров, какими звёздами он присматривает за ним? Он верит Мирону, что так можно. И будет ждать его. Хоть целую вечность. — Я люблю тебя, — воздуха в лёгких нет: в Мироне разливается море, а он, теперь тонет, угодивши в одну из рыболовных сетей.        Вздохнуть совершенно не выходит. Слава, утянутый в это чувство, лишь подался вперёд, накрывая чужие губы своими. Дышать сейчас реально было лишь Мироном, капитаном пиратского судна, состоящим из морской соли, большого сердца и, кажется, любви к Славе.        У Славы этим легкие пропитываются. Он только ближе, он только искренне. Носом в плечо тыкается, а зубами ключицу прикусывает, не сдерживается. Нечаянно Мироновские ухаживания копирует, хватаясь за его руки, как за спасательный круг.        С другой стороны Слава знал, что Мирон сделает всё, но это всё для счастья — ничтожно мало. Как только Карелин сойдёт с корабля, они не будут постоянно вместе. Остаться? Может, просто Славе остаться, забыв о себе?        Ведь так прекрасно целовать своего любимого, когда вокруг шторм, хвататься за него, сжимая в объятиях, пока невозможно надо удержаться на ногах. Быть рядом — самое прекрасное, что могло бы быть для него.        Но здесь… здесь Евстигнеев, который его ненавидит. С которым у них лживое перемирие. Только ради спокойствия капитана! Стоит Славе сойти — как Ваня обрубит все возможности вернуться. Стоит остаться здесь — испортит всё.        Здесь команда, что хотела ему вспороть брюхо. Прощать нужно. И Слава в себе не носит, себя не терзает. Но держать близко таких людей — не готов. Нельзя держать рядом людей, которые желают вам смерти. Нельзя с ними решать добром. В таких случаях добро всегда проигрывает.        Слава бы остался на корабле только с Мироном. И со стариком-коком, что мило его учил. И всё, другие — лишние люди. — Капитан, — зовёт тихонько Слава, кивая за горизонт.        Тот уже спокойно обнимал Карелина. Был абсолютно расслабленым, нежным, в глазах ещё читалось переживание, но было видно: он не хочет тратить хоть крупицу их времени на пустое. Пока они вместе, а остальное… неизбежное. Они всё равно знали, что найдут друг друга и в следующих жизнях.        Но Слава смотрел на горизонт. Там вдали была полоса светлого неба и моря, которое не бушевало. Он поразился: неужели Мирон настолько тонко чувствует погоду? Но быстро эту мысль отмёл — ведь погода вокруг изначально из самых недр самого капитана.

***

— Причаливаем.        Мирон за штурвалом — настоящая эстетика, Слава не видел ничего красивее в своей жизни. Фраза, вброшенная куда-то в пустоту, то ли осознание самого капитана, то ли сухой факт для Славы, которому тут же становится не по себе: неужели скоро всему придёт конец?        Слава вдыхает поглубже, дабы почувствовать в лёгких жгучие частички холодного воздуха. Получается так, что его пронизывает насквозь не только это всё, но и запах самого капитана, непонятно как. Расстояние между ними порядочное.        Но вот корабль останавливается. Сбрасывают якорь. А на воду шустро спускают шлюпки. Мирон внимательно за этим смотрит, пока волны бьют корабль о борт, точно просят задуматься: пришли ли они туда, куда хотели? Или карта, роза ветров и их собственные мысли привели их не туда, где они должны были оказаться.        Славе кажется, что это неверно. Привкус конца не должен сковывать его глотку, награждая лишь комком. Он не должен чувствовать боль от прощания с океаном. Но не выходит. Слишком яркое чувство внутри, что Мирон остаётся не с ним, а с соленым воздухом и бурной водой. И в глазах чужих лишь пучина, куда они были случайно затянуты роком. — Ты убиваешь меня, — тихо говорит Мирон, — твой взгляд и твой голос, — добавляет он. — Я тоже не хочу прощаться, и чтоб было как-то иначе.        Слава шумно глотает быстро набежавшую слюну. Неужели его так просто прочитать? Или это Мирон уже его вызубрил наизусть? Карелин лишь грустно берет его за локоть, опуская взгляд в пол. — Я боюсь, — честно признаётся он. — Что это станет последними днями, когда мы вместе. Я не хочу конца. — Я буду приезжать, — совсем невесело улыбается мужчина, — только дождись. Всегда буду приезжать, хотя бы ради одних объятий или взгляда в глаза. Я не смогу тебя оставить. — Как бы мы не потерялись друг в друге совсем, — тихонько тянет Слава, — хотя это единственное, чего я хочу всё это время. — Ты занимаешь в моей душе огромное место, Слав, — спокойно добавляет он, хотя юноша собственными органами чувствует, как у капитана сердце истекает кровью. — Я уже в тебе потерялся. И буду всегда рядом. Не наяву, так… ты просто почувствуешь, что я обнимаю тебя за плечи или целую ладонь.        Слава улыбается еле-еле, лишь уголками губ. И тянется вперёд, дабы коснуться чужих уст своими. Поцелуй выходит соленым и смазанным. Не поймёшь, это всё ветра океана или они просто не замечают, как плачут их души? Волны, кажется, плачут тоже. — Я люблю тебя, — роняет Слава единственное, что может. Только это чувство живет в нем уже далеко не первый год. Только это держит его и весь корабль на воде в любой шторм, в любую бурю, что разрывает их голову и внутренности, превращая всё, что томится внутри в сплошное кровавое месиво. — И тебя, Слав. Люблю так, как никто не умеет последние столетия. Сильнее, чем Христос любил всё человечество, — обьясняет Мирон, и Карелина совсем не по себе становится: Христос ради людей, ради своей любви к ним — отдал свою жизнь, его просто распяли. И Мирон, раскинувший руки, чем-то его действительно напоминал. И Слава, упавший в его объятия, чувствовал, как тот забирает все его страдания, очищая душу. А сам Карелин пытался забрать через поцелуй все его проклятия. Так они и погибнут вдвоём от боли и тоски, поставив точку там, где не нужно, такую точку, что даже соленые волны будут не в силах её смыть. — Нам пора на берег, — коротко роняет Мирон, разрывая и поцелуй, и объятия.        Слава опускает взгляд. Их лодка уже готова. — Как прикажете, капитан, — улыбается он. Совсем солнечно, и Мирон, точно морская гладь, лишь отражает эти лучи.        Как им жить друг без друга? Их же просто быть не может, если не рядом — океан не существует без берега. Чаще всего ведь противоположности — это части одного целого, не способные к жизни друг без друга.        Дальше — всё смазано: и лодка, и выход на берег. Но запах неизвестных цветов ударят в нос, вместе с влажностью. Тропики. Отец раньше Славе рассказывал об этом всём — как жить на других континентах, какой невиданной красоты могут быть цветы и другие растения. Это было живое доказательство, что красота — коварна и опасна. Здесь вся флора и фауна были точно со страниц книжек о феях, рыцарях и драконах, но всё могло случайно тебя убить.        Воздух влажный. Слава вдыхает поглубже, и не может вспомнить город, где пахло бы точно также. И разнообразие различных цветов, и тяжёлый воздух. Казалось, что пространство здесь похоже на желе, которое медленно заполняет каждую клеточку, непрошеным гостем залезая в легкие.        Слава оборачивается на море. Всё шумит. Всё кричит внутри. И сильнее волны поднимаются где-то вдали. Пока рядом с берегом было какое-то странное, мнимое спокойствие с густой пеной. — Капитан, — зовёт Слава, обнимая своего мужчину со спины. — Мне без Вас и дышать тяжело.        Мирон сконфуженно улыбается. Ему без Славы и жить будет тяжко.