свобода — это синоним моря.

       Мирон с готовностью отдал карту сокровищ мальчишке, который и принёс её на корабль. Он уверенно направлял группу, пока Мирон уверенно тратил на это драгоценные песчинки времени, которые мог бы провести наедине со Славой.        Он разглядывает место, где оказался. Красивые цветы. Необычные бабочки, голоса птиц, которых он никогда не слышал раньше. — Это протея, — слышится Славин голос где-то над правым. — И вот там, — он кивает над своей головой, — тоже они. Дорастают до трёх метров.        Мирон смотрит удивлённо и восхищенно на своего спутника. Он никогда бы не подумал, что Слава разбирается в цветах, но тот уверенно хватает его за руку, уводя с основной дороги. Кто-то заметит их исчезновение? — А это диурис, — кивает он на цветок, напоминающий орхидею, ярко-желтый, красивый. Длинные пальцы осторожно ломают тонкий стебелёк, вкладывая цветочек в нагрудный карман камзол капитана. — Откуда ты знаешь, Слав? — спрашивает, всё также восхищенно следуя за Славой по тропинке, идущей параллельно с той, которой следует команда. — Мой папа, — кратко отзывается он. — Он рассказывал мне про цветы, про разных животных, обо всем на свете. И хорошо рисовал. Я помню, как всё это выглядит. Тот пират по пьяне тоже любил говорить о своих плаваниях к дальним берегам. — И ты разбирал его пьяный трёп?        Слава ухмыляется, прекрасно знает, что всплыло в голове у Фёдорова. Вечно пьяный урод, что умудрился взбесить невозмутимого Мирона за сущие мгновения. — Знаешь, для кого пьяный трёп, а для кого… истории о жизни. Он был ужасным человеком, но что-то я узнал и благодаря ему. Хотя. будь моя воля, я бы заколол его, как последнюю свинью. — Думаю, его уже повесили. — Скорее всего, — уверенно кивает Слава, — но меня тошнит от мысли, что его могли повестить по соседству с моей матерью.        Мирон сконфуженно поджимает губы. Как сильно этот факт, что они могли висеть рядом, огорчил Славу? Черт, следует научиться следить за своим языком. Но, кажется, Слава и не так критичен к подобному исходу событий. Он говорит немного тише, помогая Мирону пробираться через заросли цветов, кажется, они шли ровно параллельно группе. — Это подтверждает мою теорию, что совсем не важно, как мы живем, — говорит он. — Важно для себя всё делать, даже, если для людей вокруг — это и не совсем правильно. Любить, кого хочешь любить. Делать то, к чему лежит душа. Идти по сложной дороге, если она твоя, а не протоптанными путями. Удобрением мы всё равно все будем одинаковым. — Люди — это всё равно больше, чем удобрение. Эти цветы погибнут через несколько лет, на их место придут другие. И мало, кто отличит их от тысячи других. Они удобрение, а люди оставляют след в истории и в памяти.        Слава застывает как вкопанный. Он ждёт, пока Фёдоров поравняется с ним и осторожно берет за руки. Он кивает неловко на цветок, находящийся в нагрудном кармане Мироновского камзола. — Эти цветы тоже оставили след в моей памяти, Мирон, — вздыхает глубоко. Мирон был уверен, что тот тянется к цветку, но вместо этого юноша губами касается его шеи. Старший вздрагивает, нервно глотая слюну. — И люди тоже заменимы. Просто некоторых заменить сложнее, чем других. — Я никогда не смогу заменить тебя. — Про Алису ты думал так же.        Слава отпускает его руки и уже хочет идти дальше, но Мирон уверенно хватает его за рубаху, разворачивая к себе. — Ты считаешь себя заменой? — от мысли становится и грустно, и смешно одновременно. — Идиот. Алиса умерла. И она в прошлом. И когда я вспоминаю о ней, в моей груди что-то теплится. Она важна для меня. И ты не можешь её заменить. Одни люди не заменяют других. Но ты мне тоже важен. Ты важен мне, как для моего организма важна вода и воздух, без тебя я не смогу существовать. Ты никого не заменяешь. Мы не ангелы, мы можем полюбить дважды. Вопрос лишь в том, способен ли сам человек после одной истории найти другую, где был бы тоже счастлив. — Ты же понимаешь, что после нашей истории, я не смогу? — переспрашивает Слава, цепляясь за чужие локти, как за спасательный круг. — И в моем сердце есть место только для этой истории. Пусть она будет вечной. — Пусть она будет вечной, — тихонько вторит Мирон, а Слава уже врезается в его губы своими. Готовый рассыпаться на миллиарды осколков от этого «пусть».        У Мирона кислород выбирает из лёгких, точно его скинули за борт в шторм. Слава обнимает его за талию, прижимает к себе. Поцелуй только крепчает, словно дорогой бренди с годами. И пьянит не хуже. Слава не возражает, когда Мирон расстегивает пару пуговиц и стремится ниже — ему всё равно нечем дышать. И своими пальцами хочет освободить Фёдорова от рубашки — кислорода не хватает не только ему.        Фёдоров и шею подставляет с готовностью. И Слава целует так самозабвенно, ниже, к ключицам ещё и… крик.        Юноша реагирует первым, отрываясь от солоноватой кожи капитана. Точно насквозь пропитан морской водой, такой манящий, но… Евстигнеев кричал. И Ванька, новенький, ему испуганно вторил. — Им надо помочь.        Мирон видит тревогу в глазах Славы. Тревогу за Охру. Тревогу за человека, который почти выкинул его за борт! Кажется, Мирон правда обрёл лучшего человека на всей земле. А может, Слава просто ангел?        Карелин помогает своему капитану через заросли выбираться к команде. А там Евстигнеев лежит. И Мирон рядом падает. Команда вокруг расступилась, кто-то припал к губами к его ноге… — Змея? — догадывается Слава. — Да, — тянет новенький, — кобра, кажется… как капюшон раскроет, кинется…        Ваня там, кажется, с Мироном прощается, пока тот его успокаивает. Карелину неспокойно. У него очень плохой последний диалог с Ваней, а тут такое, и как же там больно и страшно Мирону… черт. — Не умирай только, яд вот отсосали, всё хорошо будет, честно, — обещает и обещает Светло, — вот она, — и орет, как не в себя резко, заметив ползущую змею.        Слава только взглядом в неё вцепился. Посмотрел и еле успел вытащить её из-под палки Светло, который был готов треснуть змеюку хорошенько. — Только разозлил бы, — недовольно говорит он, придерживая пресмыкающееся за хвост и тело так, чтоб голова была от него подальше. Слава даже договорить не успевает, как Мирон, чьё лицо побелело от ужаса, панически начинает уговаривать его отпустить змею или кинуть её куда подальше. — О боги, Слава, какого черта ты творишь? Брось её. Немедленно брось её, Карелин, брось её, живо, Слава, живо, я тебе говорю…        Слава вздыхает. Ничего не объяснишь этим паникерам, пока не отпустишь. Змейку подальше от этих на пару шагов отпускает, чтоб не прибил никто. — Панику-то развели, — вздыхает он, — жить все будут. Это ложная кобра, ложная. Уж капюшонный. Нежно-оливковый и с пятнами неровными. Такие только ужики. Он даже в стойку не встаёт. А яд только в задних зубах. Не выпустит. А если ты, — он садится на корточки перед Ваней, — уж настолько везучий, что выпустил, то максимум нога опухнет дня на четыре.        И Слава Евстигнееву спокойно руку подаёт, встать помогает. Для них двоих эта рука очень много значит. Для Мирона она значит ещё больше. Светло тут же подлетает, рядом встаёт волнительно, чтоб помогать идти укушенному. Такой маленький, а сильный! Сразу видно, много работал руками. Окрепший.        Слава толком отойти не успевает от прихрамывающего Евстигнеева, который уже три раза уточнил, точно ли выживет, как на него налетает капитан. Мирон вообще никого не стесняется, обнимает крепко, в плечо целует. — Ещё одна змея в твоих руках, и я придушу тебя, как удав придушу. Сам! — Ну, получается у тебя хорошо, — вздыхает Слава, ловя ртом воздух. — Уже почти задушил, удав, — улыбается, посильнее сжимая чужое плечо. Не отпустит, не может. Да и ужик их прервал на очень интересном моменте. Даже неловко. Карелин краснеет от взгляда в чужие глаза. — Прости, я просто волновался очень за тебя, — улыбается Фёдоров, прижимаясь к нему сильнее. — Надо бы отдохнуть. Нам всем надо бы отдохнуть, — говорит тихо. — Ищем место для привала, — командует он уже громче.        Командующий Мирон — отдельный вид искусства. Слава жмётся к нему, напоследок носом проводя по виску. После приключений со змеей Евстигнееву надо помогать идти, как бы он не хорохорился, а у Ванечки всё-таки, лучше получается работать с картой. Поэтому Карелин со своей готовностью перекидывает руку Охры через свою шею и помогает ему идти. — Ты наврал, чтоб Мирон не расстраивался? Ну, что я не умру? — совсем тихо говорит Ваня. Как будто Слава способен на такую подлость! Как будто Слава может так врать Мирону, чтоб не расстраивать его. — Ты правда не умрешь, я бы не стал врать об этом, — спокойно отзывается Карелин. — Слишком цена высока. У Мирона сердце бы на куски разлетелось. Убить, конечно, можно и сапогом, а ранить сковородкой… но один укус максимум принесёт боль. И нога вспухнет. Хотя у ложных кобр нет цели кусать человека. А была бы это настоящая кобра… я бы щас тоже мертвым валялся, что на руки её взял. — А для Мирона слишком велика потеря в два близких человека за одну змею? — Именно, — весело отзывается Слава, — не могу позволить смерти отнять у него сразу всех. — А сам отнимаешь. Убежишь с корабля, а ему что? Смотреть на берег печальным взглядом и пытаться найти себя в океане, зная, что самая важная твоя часть убежала от тебя на твёрдую почву?        Слава вздыхает. Если уж Евстигнеев ему намекает о том, что это нечестно, то, как ужасно это всё выглядит со стороны Мирона? — Мне казалось, что ты будешь рад, свали я отсюда. Все вернётся на свои места. — Но не его сердце. А я тебя уже предупреждал, что если ты разобьешь ему сердце, я убью тебя.        Слава смеётся. Точно. Они же тут все защитники Мирона. И в особенности его органа с аортой. Безнаказанно ранить — не выйдет. — Это забавно слышать от человека, которого ты ведёшь до ночлега, не находишь? — спрашивает с улыбкой. — И мы уже выяснили, кто кого. Ты явно меня не убьешь. — Не понимаешь ты пиратской романтики, Славка. Ты можешь быть лучшим в технике, но если пират дерётся за своих, за их счастье, то его не победишь… — Мирон будет счастливее, если я останусь в живых, Вань. И если ты будешь жить. И если мы вообще зароем топор войны. Если мы будем драться до последней капли крови, он потеряет нас двоих. А я этого, увы, не хочу. — Какая противная и безвыходная ситуация, — грустно подводит итог Евстигнеев. — Зато Мирон будет рад. Иногда мне кажется, что я готов остаться на корабле, обеспечь море ему безопасность. Потому что если королевские корабли — это не страшно, то стихия. Её не победит один влюблённый парень, — вздыхает Слава, цепляясь взглядом за Мирона. Улыбается. Фёдоров на них смотрит и тоже улыбается. — Но стихия в тебе в разы разрушительнее. Ты его вообще без ножа убиваешь… — Я не буду счастлив без Мирона. Не буду счастлив и здесь. И что мне делать? — тише говорит Слава. — Я не могу быть в двух местах одновременно. А он капитан. Я не могу его просить оставить корабль! — А он не может с него уйти без твоей просьбы. Ужасно это всё. Давай здесь остановимся. Тебе и Мирону срочно надо побыть вдвоём. Не так много времени осталось, — точно с сожалением говорит Ваня. — Привал, ребята! Останемся здесь.        Слава опускает бережно Ваню на мягкую траву, а сам идёт к Мирону, ласково забирая его руку в свою. Даже Фёдоров понимает, что покомандует сейчас Ваня. А им двоим смыться бы подальше от всей этой суеты. — Мы поищем воду, — оповещают одновременно. И Слава, взяв руку чужую покрепче в свою, потащил Мирона подальше от лагеря.        И переглядываются с улыбками. Мыслят уже одинаково.        Не отпустит Карелин руку эту. И, когда лагерь скрывается за зарослями разных растений, Слава тут же притягивает к себе капитана за руку, укладывая ладонь на свою грудь. Сердце стук-стук так. Быстро-быстро. Пусть чувствует. Пусть всё так и будет. — Не отпущу. Никуда тебя не отпущу, — тянет Слава, ощущая себя капризным ребёнком. Просто не может человека от себя отпустить. Не в его это власти.        И губами к чужим прижимается, крепче сжимая ладонь. Любит. Сильно любит. Под бёдра цепляет, приподнимая к лицу своему, чтоб на цыпочки Фёдоров не вставал. Гладит ласково-ласково. А Мирон что? А его словно затащило в тёплую соленую воду. Крутит и вертит. А прекращать не хочется. Хочется только ближе.        Мирон притягивает к себе Славу, ногами его обнимает, а тот по стене вниз сползает, оставляя капитана на своих бёдрах. Целует нежно-нежно, но по шее бегает, от обратно к губам, гладит осторожно по спинке. И под рубашку эту чёртову, цвета молочного, жесткую наощупь, льняную. — Я люблю тебя, я так люблю тебя, — отзывается Мирон, пальцами ловко забираясь под чужую одежду. По коже бегает, нежно так, невесомо… И в Новый поцелуй уверенно утягивает, стягивая со Славы его рубаху.        Он шепчет нежно-нежно, чувствуя на губах чужих вкус морской воды, а кожа под пальцами нежная, точно морская пена, и чужое дыхание на самое ушко чаруют намного больше, чем песня любой сирены.