Секс, политика, рок-н-ролл

Зовут меня Владислав Николаев. Я родился в небольшом сибирском городе Бердске (неподалёку от Новосибирска), с населением 100 тысяч человек или около того. Обычный парень, каких на просторах необъятной России пруд пруди. Рост 180, вес где-то 65—67, волосы светло-русые, глаза голубые, мордашка смазливая — истинный ариец, блин. Я никогда не считал себя красивым, но девчонки так и липли ко мне, правда они мне были по барабану. Последнее я понял классе в девятом. Естественно, помыслить о парнях из моего пацанского окружения было абсолютно невозможным. Дворовая жизнь научила меня постоять за себя: конечно я не сходил с ума по качалке, как некоторые мои одноклассники; от природы я был стройным, что бы уж совсем не раскисать я держал себя в форме, занимаясь плаванием, а ещё я любил кататься на велосипеде, укатывая как можно дальше от города. Искать любовников по Tinder как-то стремался — тут все друг друга знали. В Новосиб тоже не наездишься. Когда мне было полтора годика, мои родители развелись, потому что мой отец, когда-то перспективный инженер на одном оборонном предприятии, решил, что свидания с белочкой гораздо позитивнее, чем карьерный рост и жена с ребёнком. Последнее, что я о нём помню, это как от него неимоверно несёт перегаром и он суёт мне какие-то стогодовалые конфеты «Школьные». Потом он по заданию страны отправился после убийства собутыльника в длительную служебную командировку на 8 лет в леса Мордовии. На задании он геройски погиб, получив пером в бок от сокамерника. Мать занялась обустройством своей личной жизни, но так как мужики не очень-то хотели бабу с прицепом, то она с чистой совестью оставила меня на попечении бабушки. Хоть мать и жила в доме напротив, в однокомнатной, доставшейся от отца, но меня навещала редко. Когда мне было десять лет, она попросила меня не называть её на людях мамой. Спустя некоторое время она и вовсе сказала очередному своему хахалю, что я — её младший брат. Когда мне было пятнадцать, мы перестали с ней разговаривать, словно незнакомые люди: если мать и заходила к нам с бабушкой, так только затем, чтобы попросить денег на какую-нибудь дорогую шмотку. Бабушка вздыхала, но давала. Бабушка и дедушка у меня всю жизнь трудились на заводе на химии. Дедушка трагически погиб ещё до моего рождения, провалившись под лёд на зимней рыбалке, пытаясь хоть чем-то накормить семью в лихолетье девяностых. Меня вырастила бабушка Елена Ивановна — бойкая женщина, которую любили и уважали все соседи. Она взвалила на себя тяжёлую ношу по уходу за мной и безропотно тянула её до самой своей смерти, когда я ещё не успел закончить одиннадцатый класс. На похоронах было множество народу. Там же я неожиданно для себя узнал, что у бабушки была сестра, на десять лет её младше. Она жила в Москве, ну точнее в Одинцово. Её звали Ниной, и, хотя она и была на десять лет моложе бабушки, выглядела она явно потрёпанной жизнью и беленькой. Сёстры практически не общались, лишь изредка перезванивались на дни рождения, однако бабушка Лена никогда не говорила, что у неё есть сестра, даже когда мы смотрели её старый фотоальбом. Видимо, крепкие семейные узы — не самая сильная сторона Николаевых. После похорон мать с её очередным мужчиной, который весь был в наколках (а по манере его общения было понятно, что он далеко не модный рэпер), сразу же переехали в бабушкину двухкомнатную — свою мать стала сдавать посуточно. Мать вечно молодилась и в свои тридцать семь на голубом глазу утверждала, что ей на десять меньше, поэтому я всё ещё был её младшим братом. Я ещё никогда так не ждал окончания учёбы, как в одиннадцатом классе. Безумно хотелось сбежать куда подальше от сумасшедшей матери и её блатного мужика. В школе я учился, ну если не на одни пятёрки, то во всяком случае старался. Не хотелось расстраивать бабушку плохими оценками, а хотелось выучиться и вытащить её из этой нищеты, чтобы на старости лет она пожила для себя. К сожалению, болезни взяли своё, и бабушка не дожила до этого. В школе сложнее всего мне давались точные науки, но зато русский, литература и история шли на ура, даже английский я неплохо знал. Ещё с детства любил читать, воображая миры, описанные в книгах, и представляя себя на месте героя. Теперь, спустя годы, хорошо понимаю, что это была попытка убежать от реальности. Другой моей страстью было кино: я смотрел взахлёб все фильмы, которые только удавалось достать. Старался смотреть не только голливудские блокбастеры, но и классику с арт-хаусом. Со временем понял, что меня увлекает не столько сюжет, сколько техническая сторона кинокартины: как сделаны спецэффекты, как выстроен кадр и много ещё чего. Я даже стал интересоваться специализированной литературой на эту тему. Когда в наше захолустье добрался скоростной интернет, я с жадностью стал искать всё, что так или иначе связано с кинопроизводством. Несмотря на хорошую успеваемость, я делал всё, чтобы не прослыть ботаником, поэтому всегда старался общаться с парнями из класса на близкие им темы. Конечно же, меня мало интересовали компьютерные игры и вписки с бухлом до усрачки, но я всегда мог рассказать дружкам о каком-нибудь интересном фильме и о технической стороне его производства. К одиннадцатому классу я окончательно понял, что буду поступать во ВГИК на режиссёра, хотя и отдавал себе отчёт в том, что для паренька из глубинки это недостижимая высота, но я решил рискнуть — не прозябать же тут всю жизнь. Когда бабушка умерла, она оставила мне небольшую сумму денег, поэтому на первое время в Москве должно было хватить. На похоронах я поговорил с тётей Ниной, что приеду в Москву и поживу у неё некоторое время, пока идут вступительные экзамены. Нехотя она согласилась. На ЕГЭ по русскому языку и литературе я набрал высокий балл. Получив долгожданный аттестат, я тут же купил билет на поезд до Москвы, собрал свой нехитрый скарб и, сделав маме ручкой, чему она была несказанно рада, с наивностью провинциала поехал покорять Москву. Столица Родины встретила меня проливным дождём, и я, промокнув до нитки, еле-еле по Дубльгису нашёл дом, где жила тётя Нина. Жила она не одна, а состояла в гражданско-алкогольном браке с каким-то мужиком, представившимся как Митрич. У него отсутствовала пара передних зубов и был вид мастера спорта по литрболу со стажем. По Митричу совершенно невозможно было сказать, сколько ему лет — я бы сказал: от тридцати до бесконечности. Алкосемья жила в малогабаритной двухкомнатной квартире, заставленной какой-то мебелью а-ля 60-е. Повсюду валялся разный хлам, который и на помойку-то выбросить стыдно, и, ну и куда же без неё, пустая тара из-под разного дешёвого пойла. Как выяснилось тётя Нина и Митрич работали на рынке неподалёку от дома: она там убиралась, а он сторожил и выбрасывал тару и всякую гниль. Естественно, картон он сдавал, а из гнили выискивал, что получше и тащил домой. Встретившая меня тётя Нина была явно не в настроении из-за похмелья, и еле-еле меня вспомнила, хотя с ней мы разговаривали за несколько дней до этого. Чтобы освежить её память, мне пришлось сбегать за водкой в ближайший алкомаркет, чем несказанно порадовал почтенное семейство, незамедлительно бросившееся поправлять здоровье. Сам я, естественно, отказался от возлияний. В общем, оставаться у бабушкиной сестры надолго я совершенно не собирался. Утром следующего дня я чуть ли не бегом отправился подавать документы во ВГИК, благо творческую папку я отправил по почте ещё в конце мая. Здание ВГИКа чуть ли не штурмом брали такие же мечтатели о знаменитой и богатой жизни, как и я. Выстояв очередь и подав документы, я вернулся домой только поздно вечером. В квартире тёти Нины был аккордеонный концерт, явно не по заявкам соседей, но Митричу на них было глубоко насрать. Пропитым голосом он тянул «Ой мороз, мороз…», ему вторила тётя Нина. Я не хотел нарушать эту идиллическую картину, поэтому пошёл спать, заткнув себе уши наушниками и врубив музыку как можно громче. Я люблю спокойную электронную музыку типа ambient и IDM, но, чтобы заглушить хозяев, пришлось врубить тяжёлую артиллерию в виде отечественного и зарубежного рока. Для сна мне отвели старый разваливающийся диван, на котором до этого спал Митрич — его самого спровадили спать на кухню. Несло от дивана соответствующе, но не спалось мне не из-за этого — меня переполняли эмоции от совершённого мной сегодня действия. Я видел такую кучу парней и девушек. Они поодиночке или с родителями (в основном, конечно, с матерями), стояли со мной в нескончаемой очереди. Все они, как и я, надеялись, что они достойны, что они смогут стать актёрами, режиссёрами, сценаристами. Будут играть в кино и театре, будут любимы и узнаваемы на улице, будут снимать фильмы, которые станут культовыми, и т. д., и т. п. Я и сам мечтал снять такой фильм, в который бы вложил всё своё новаторское видение. Кинокритики бы писали об особом стиле режиссёра Николаева, сравнивали бы меня с разными мэтрами, а студенты бы изучали мои подходы. В общем амбиций много, но… Никаких «но»! Я должен исполнить свою мечту хотя бы в память о своей бабушке, ставшей для меня настоящей мамой. Неделю до первого тура я провёл в музеях и гуляя по историческому центру Москвы: столько народу я никогда не видел, но изо всех сил старался выглядеть как можно более естественно, словно я коренной москвич в надцатом поколении. Хотя в часы пик в метро мне с трудом удавалось не потерять самообладания: толпа, словно где-то прорвалась плотина, уносила тебя по туннелям и вдавливала в вагон, и тебе, беспомощному, только и оставалось, что подчиняться ей. Максимум на что ты мог рассчитывать, так это лишь изредка давать ей слабый отпор, когда нужно было пересесть на очередную станцию на кольце. В ночь перед первым туром я вообще не мог уснуть: я в тысячный раз прокручивал то, что скажу комиссии, по памяти слово в слово повторял автобиографию и случай из жизни. За ЕГЭ я не переживал: я, конечно, далеко не стобалльник из северокавказской республики, но по русскому языку у меня было 85 баллов, а по литературе — 91. Этого, как я надеялся, мне с лихвой должно было хватить… …И вот наконец подошла моя очередь. Меня экзаменовала симпатичная молодая женщина, как я понял, аспирантка с режиссуры. Она рассмотрела мои документы, потом погоняла меня по отечественным и зарубежным режиссёрам, спросила какие киноленты мне нравятся и всё в таком духе. Затем с невнятной улыбкой отпустила меня, сказав, что списки будут вывешены своевременно. Выйдя в коридор на ватных ногах, я совершенно ничего не понимал и совершенно ничего не помнил о произошедшем только что. Ко мне подошёл худощавый рыжеволосый парень и о чём-то спросил, а я ему машинально ответил. Он тоже был явно напуган происходящим. Я пожелал ему удачи, а сам отправился гулять на ВДНХ — мне срочно нужно было развеяться. Близко подойти к фонтану Дружбы народов не удалось, так как он был весь облеплен то ли китайцами, то ли японцами, которые беспрестанно его фотографировали и делали на его фоне селфи. По главной аллее гуляла толпа народу, поэтому я решил свернуть направо, в сторону сельскохозяйственных павильонов. Здесь практически никого не было — я искал уединения, чтобы собраться с мыслями. Что ж, первый шаг сделан, alea iacta est, Рубикон перейдён. В общем мне в голову лезли какие-то латинские крылатые фразы. Тоже мне, Гай Юлий Цезарь. Где твои легионы, которые помогут тебе захватить Рим? Ну или ВГИК, как в моём случае. Cogito ergo sum — «Я мыслю, следовательно, я есмь». Блин, и на черта я недавно читал сборник латинских крылатых выражений. Я выудил его из хлама в коридоре. Я был поражён и заинтригован, как он мог здесь оказаться. Под грудой тряпья ещё было около десятка книг по философии (Спиноза, Декарт, Шопенгауэр и др.), в том числе «Критика чистого разума» Канта с комментариями. Оказалось, что кто-то их выбросил, а Митрич принёс, чтобы потом сдать на макулатуру. Я полистал труды философов, но понял, что нахрапом их не взять, а вот, от нечего делать, полистать потрёпанную «Крылатые латинские выражения» за авторством некоего Овруцкого, мне почему-то захотелось. Я по наивности решил: буду сыпать на экзамене латынью и поражу всех экзаменаторов своей эрудированностью. Правда, на экзамене, пока я беседовал с милой девушкой, от латыни ничего не осталось, а вот сейчас она, проклятая, так и лезла из меня. Вовремя, ничего не скажешь! К вечеру третьего дня списки были вывешены. Я несказанно был рад, что смог проскользнуть сквозь первое сито туров. Через неделю был второй тур в виде письменной работы. Она, судя по всему, понравилась членам приёмной комиссии, потому что меня допустили до третьего тура. Я готовился к нему во всю: учил тексты, отыгрывая их перед давно треснувшим зеркалом. Казалось, через это зеркало я хотел попасть в параллельную реальность: из той, где прибухивающая тётя Нина постоянно ругалась с беззубым Митричем, в другую, где были кино, театр, телевидение, актёры и режиссёры. Настал день решающего боя. Я подготовился к нему основательно, выучив отрывок из «Войны и мира» о сером небе Аустерлица, он отчего-то мне всегда нравился. Я почитал в инете, что это банально, но всё же решил рискнуть. Зато стихи и басню я взял не столь широко известные: «Moesta et errabunda» Бодлера и «Два голубя» — перевод Лафонтена дедушки Крылова… …И вот я вхожу в экзаменационный зал, представляюсь и вверяю себя в руки Ареопага. Во главе комиссии сидел степенный дядечка в преклонном возрасте, заслуженный, с регалиями от и до. Я представился и начал декламировать «Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном…». Председатель стал копаться в своих бумагах, а затем и вовсе прервал меня, не дав князю Андрею даже подумать: «Что они делают?». — Что ж хорошо. Ну, а басня у Вас, молодой человек, надеюсь не «Ворона и лиса»? — осведомился он тихим голосом, явно не удовлетворившись моим выбором прозы. — Нет. «Два голубя» Лафонтена, в переводе Крылова, — чеканно отрапортовал я, и стал декламировать: — «Два Голубя как два родные брата жили…». — Хорошо, хорошо, давненько я её не слышал от абитуриентов, — вновь остановил меня Председатель комиссии на середине. Он стал вчитываться в бумаги, бубня себе под нос: — Бердск, надо же, бывал я там в конце 70-х. Хороший балл по ЕГЭ, знание киноиндустрии… Что ж… — он причмокнул. — Похвально, похвально. Наконец председатель оторвался от бумаг и посмотрел на меня. Я уже не знал, куда деться. Весь мой мир висел на волоске — за моей спиной словно стоял палач с поднятым вверх мечом и только от решения Великого Ареопага зависело, вложит ли он его обратно в ножны или моя голова покатится к ногам судей. — А что же, юноша подготовил нам в качестве стихотворной формы? — седовласый старец, сложил ручки на груди и стал смотреть на меня с любопытством сытого кота, наблюдавшего за робкой мышкой, решившейся днём выйти раздобыть чего-нибудь съестного. — Бодлер. «Маэста эт эррабунда». Читать? — неуверенно спросил я. — Бодлера? Послушаем? — обратился он к другим членам комиссии, до этого безучастно сидевшим за столом. Вопрос был риторическим, но члены комиссии закивали. Я начал декламировать. Со всей страстью и артистизмом, на который был способен. На этот раз мне дали дочитать до конца. Председатель имел вид дремлющего человека, однако, как только я закончил, он протяжно протянул: — М-да, печаль и блуждание. Однако, вы удивительно разносторонний молодой человек. Подобное сейчас уже практически не встречается. Я читал вашу письменную работу. У Вас такой незамутнённый, по-хорошему наивный взгляд на многие вещи, поэтому… — он наклонился вперёд и жестом подозвал меня поближе, — вот что я вам посоветую… Кстати, у вас есть жильё в Москве? — внезапно осведомился он. — Да. У меня тут тётя живёт, в Одинцово, — ответил потухшим голосом. Я понял, к чему он клонит. — Вот и чудненько, — ободряющим голосом продолжил дядечка, — значит, у вас будет возможность пообтесаться тут в Москве, в её бурной жизни. А на следующий год, я не сомневаюсь, вы вновь подадите к нам документы, и если ваш взгляд на жизнь не изменится кардинальным образом, то я с удовольствием возьму вас на свой курс. Договорились? Я кивнул, желая убедиться, что моя голова по-прежнему крепко держится на шее, ибо палач выполнил свою работу. — Не вешать нос, — весело проговорил седой старичок и протянул мне свою сухонькую ручку. Я пожал её, попрощался с комиссией и вышел…