Секс, политика, рок-н-ролл

Проснулся я в двенадцатом часу — давно позабытая роскошь. Михаил что-то готовил на кухне. — Доброе утро, соня, — улыбаясь сказал он, когда я шёл в ванную. — Умывайся скорее, пока завтрак не остыл. Надеюсь, ты любишь блинчики? Я тут сварганил нам немного. — Конечно, люблю. Кто же их не любит? Спасибо. Я быстро привёл себя в порядок и пошёл завтракать. — Вот это тебе символ солнца, а это дар неба, — сказал Михаил, раскладывая толстенькие блинчики и указывая на креманку, наполненную мёдом. Не возвидев как, я за милую душу уплёл все блинчики. Михаил смотрел на меня, постоянно улыбаясь, а затем с явным вологодским говором добавил: — Эк, мил человек, таким Макаром, я тебя не прокормлю. Увидев моё смущённое лицо, он засмеялся и добавил: — Да шучу я. Молодой растущий организм надо хорошенько питать. Я бы предложил тебе чего-нибудь ещё, но «увы ничего не осталось», — и он поправил воображаемые очки, пародируя Кролика из советского Винни-Пуха. — Я могу сходить в магазин и приготовить что-нибудь, — предложил я, чтобы хоть как-то отблагодарить Михаила за гостеприимство. — А ты умеешь? — с прищуром посмотрел Михаил на меня. — Ну не вот чтобы многое, но бабушка научила меня варить супы, делать разные каши, простые вторые блюда, а ещё соления и варения всякие, — перечислял я, загибая пальцы. — Да ты же просто неисчерпаемый кладезь талантов. Уверен, что ты ещё крестиком вышиваешь и на машинке можешь. — Нет крестиком я не вышиваю, а на машинке могу зашить чего-нибудь, только за аккуратность стежка не ручаюсь. Ещё заплатку какую поставить, носки подлатать или пуговицу пришить, тоже могу. Меня бабушка обучила. Она всегда говорила, что хорошо всё уметь, но не дай бог, всё самому делать. — Да если бы у меня был такой кот, я бы, может, и не женился вовсе, — сказал Михаил. — Мудрая женщина — твоя бабушка. Как же она только тебя в Москву отпустила-то? — Она, к сожалению, умерла, в прошлом декабре. От инфаркта. — Соболезную. Ну, а родители твои как отреагировали на твой отъезд? Я рассказал Михаилу о своей семье: о бабушке, заменившей мне непутёвую мать, о убитом в тюряге отце-алкоголике. Рассказал, о своей учёбе, о том, как я понял, что не могу жить без литературы и кинематографа, ну и, естественно, о том, что мне нравятся парни, но, найти в себе силы, чтобы с кем-нибудь встретиться у себя в Бердске или в том же Новосибирске, я не сумел. На это Михаил мне ответил, что не переживай, мол, в Москве целая куча нормальных парней, а уж о свободных столичных нравах и говорить не приходится. Михаил заверил меня, что он не претендует на роль моего парня, и у него ко мне чисто платоническое чувство, потому что такой старый пердун, как он, не должен портить такое невинное создание, как я. На это я ему сказал, что абсолютно не против, если он будет моим первым мужчиной и передаст мне свой богатый жизненный опыт в этом вопросе. На это он только безудержно расхохотался и сказал, что он думал, что он пригласил в дом приличного человека, а не «девку» с «плешки», что спит с первым встречным. Мне на самом деле импонировал Михаил, особенно его эрудированность и лёгкость характера. Я даже ему сказал, что мне нужен гуру, который бы стал моим проводником в мир однополой любви. Вдруг я встречу парня, и он из-за моих неумелых действий сбежит от меня. Михаил вновь так заржал, что аж схватился за бока. Вдоволь насмеявшись, он добавил, что если я не прекращу разглагольствовать в том же духе, то его Кондратий хватит. На том мы и порешили. Михаил сказал, что я могу считать его своим эксцентричным дядюшкой, окончательно выжившим из ума на старости лет. А раз я его племянник, а секс с роднёй противоестественен, то я даже и помышлять не должен об этом. Михаил рассказал немного о себе. Он родился на Дальнем Востоке в семье кадрового офицера. Его отец — военный до мозга костей, бравый полковник, пребывающий сейчас на заслуженном отдыхе где-то на побережье Чёрного моря. Отец хотел, чтобы и Михаил продолжил его дело, однако ему это совершенно не нравилось. Ему с детства нравилось лицедействовать, примерять на себя разные роли, перевоплощаться. Мать разделяла увлечения сына театром, при первой возможности они вместе ходили на спектакли и в кинотеатры. Так как отец военный, то семью Михаила прилично помотало по стране, поэтому он побывал в разных местах. Когда пришло время Михаил отправился в Москву поступать в театральное. Поступив с третьей попытки в Щукинское, он его окончил и по распределению был направлен в какой-то провинциальный театр, откуда тот сбежал в Москву при первой же возможности. Голодные годы перестройки и начала девяностых научили его многому. Лавинообразные изменения в новой России позволили воплотить ему все свои внутренние желания, и он по немного стал выступать в первых гей-клубах. И сейчас он стал звездой в отдельно взятой точке планеты. Отец, который из-за выбора Михаилом актёрской карьеры, не разговаривал с сыном, узнав о его нетрадиционной ориентации, и вовсе отрёкся от него. Он в тайне от него поддерживает общение только с матерью. После обеда каждый из нас занялся своими делами: Михаил принялся за свои наряды, а я, как сегодняшний главный по борщам, отправился в магазин. Затарившись под завязку на выделенные мне деньги (я хотел сам купить, но мне было сказано, что я могу отдать все свои деньги просящим милостыню на паперти, раз уж у меня такая тяга налево и направо сорить деньгами), я вернулся домой (вначале мне было странно, так думать о квартире Михаила) обвешанный пакетами с ног до головы. Увидев меня в таком виде, красавица Микаэлла запричитала, что таким красивым мальчикам не стоит таскать такие тяжести. Я поразился, как Михаил был естественен в этом образе. Ну что ж, поиграем. Дерзкий ковбой заверил Микаэллу, что красивым мальчикам иногда полезны физические нагрузки, так они становятся более выносливы и смогут укротить такую кобылку, как она. Подкат был засчитан и, Михаил, выйдя из образа, вновь заржал, сетуя, что у него от смеха вот-вот разойдутся швы на платье. Я занялся готовкой, а Михаил продолжил что-то приделывать к своему новому платью. Около шести в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял манерный Стас. Увидев меня, он скривил лицо, будто бы съел целый лимон. — Миша дома? — наконец соизволил спросить Стас. — Да, но он занят. А вы что-то хотели ему передать, юноша? — оказывается, я могу быть отменной сукой, если надо. Встал в дверях, не давая Стасу пройти. — Миш! Миш! Давай поговорим! Этот не даёт мне пройти. — Станислав, — официальным тоном произнёс Михаил. — Кажется, после вчерашних событий нам не о чем с вами разговаривать. — Миш, можно я войду? Пожалуйста. — Входи, — равнодушно сказал Михаил. — Я с превеликим удовольствием помогу собрать твои вещи. Уверен, что и Влад не откажет. Это позволит поскорее избавиться от одной надоедливой мухи. — Миш, ну зачем ты так? Прости меня, я больше так не буду. Я просто был пьяный тогда и не знал, что делаю. — «А потом, поутру она клялась, что вчера это был последний раз…», — тихо пропел Михаил, пока Стас раздевался. Затем Михаил приказал Стасу освободить малую спальню. — Ну я правда не знаю, как так получилось. Умоляю, прости меня, — не прекращал канючить Стас. — Да уж, отсосать за час у трёх разных парней. Я знаю, что у молодых парней член живёт своей жизнью, но чтобы рот. Это что-то новенькое. — Миш, ну не начинай, — вновь заныл Стас. — Ну хочешь я перед тобой на колени встану. Он драматично опустился на колени. — Влад, сразу предупреждаю — прячь свой член, а то вдруг у Стаса рот вновь оживёт и сам по себе отсосёт у тебя. Только вот последствия могут быть, сам понимаешь, плачевные — потом по венерологам замучаешься бегать. — Миш, ну зачем ты так? — не унимался Стас плаксивым голосом. — Неужели, ты променяешь меня на этого деревенщину, — сказал он, указывая на меня. Я хотел было уже ему врезать, но Михаил остановил меня и сказал Стасу: — Слушай, а сам-то ты кто? Прожил пару лет в Москве и всё, стал коренным москвичом? Ты сам-то откуда? Чего там в паспорте сказано: кажется, город Глазов Кировской области, а не город Москва, не так ли? Стас вновь заскулил. — И знаешь что? Этот деревенщина, как ты изволишь называть Влада, нужен мне не для ебли, мне просто приятно с ним поговорить. Я впервые за много лет встретил человека, с которым можно просто поговорить. Понимаешь ты, тупоголовая давалка? Поговорить. Не о шмотках или новых Айфонах, а о литературе, кинематографе и театре. Мне долбанных сорок шесть лет, я хочу поговорить о том, что волнует меня. Понимаешь? Стас только всхлипнул. — Я тоже могу с тобой поговорить, — начал Стас. — О кино. Помнишь мы ходили на «Варкрафт»? — Он даже не понимает? — сказал Михаил, нервозно хватаясь за голову. — Я говорю об искусстве, а не голливудской жвачке для тупых. Вот ты смотрел хоть один фильм Тарковского? — Он же, кажется, давно умер. Простота Стаса поразила даже меня, а дома я привык общаться с людьми, для которых имена Тарковского и Параджанова практически ничего не значат. Но вот так вот, запросто апеллировать к их смерти, давая понять, что из-за этого и смотреть не стоит… Воистину, святая простота! Михаил же просто сел на кровать и закрыл лицо руками. Стас полез к нему, дотронувшись руками до его голени. — Убери руки, — угрожающе прорычал Михаил. Его интеллигентный вид совершенно не вязался с пылающими сейчас от гнева глазами. Стас что-то ещё пискнул нечленораздельное и продолжил хватать Михаила за ноги. — Я сказал, убери свои поганые руки от меня, — сказал Михаил и силой ударил Стаса по наманикюренным пальцам. Стас завыл, прижимая их к себе. М-да, более жалкого зрелища я не видел. Наконец Михаил взял себя в руки. Он глубоко вздохнул, выдохнул, а затем совершенно спокойным, зловеще холодным голосом произнёс: — Итак, Станислав, вы задерживаете нас с Владом. Мы не намерены более терпеть вашего присутствия, поэтому попрошу поскорее освободить помещение. Стас заплакал, через всхлипы можно было разобрать только «Прости» и «Я больше так не буду». — Хорошо, я не гордый, я могу и сам помочь вам, Станислав, с отбытием с моей жилплощади, — с этими словами, он достал два довольно больших чемодана из-под кровати, бесцеремонно отодвинув хнычущего Стаса в сторону, и стал небрежно укладывать его шмотьё из шкафа и комода. Я стал помогать Михаилу. Стас немного посопротивлялся, но понял, что ему не справится даже со мной, не говоря уже о нас двоих. Он присоединился к нам, продолжая всё ещё всхлипывать. Мы бросали его бесчисленные джинсы, футболки, свитеры и всякое такое на кровать, а он как мог распихивал это сначала по двум чемоданам, а потом и в большие пакеты. Когда вещи были уложены, Стас вновь запричитал, что ему негде жить. На это он тут же получил резкий ответ: он всегда может отправиться в Глазов или найти себе папика, который с удовольствием будет его трахать и закрывать глаза на его врождённое блядство, а на первое время он может пожить и у своих дружков, с которыми он вечно тусит. Мы с Михаилом постепенно оттесняли Стаса, обвешенного сумками и с чемоданами в руках, по направлению к выходу. Поняв, что здесь ему ничего не светит, он предпринял последнюю попытку и бросился Михаилу на шею, пытаясь его поцеловать. За что был наказан лёгким ударом под дых, от которого он отшатнулся на несколько шагов. — Даже не смей тянуть ко мне свои мерзкие губы, — прошипел Михаил. Он был до того взбешён, что у него даже жилка выступила на лбу. Он схватил Стаса, вытолкнул его за дверь, за ним последовали чемоданы и многочисленные пакеты. Выезд из гостиницы довершали брошенные чуть ли не в лицо Стасу его дорогие кожаные туфли. Михаил с силой закрыл дверь и тихо сполз по стене. Я бросился на кухню за водой. Руки Михаила тряслись, поэтому я помог ему сделать пару глотков, а затем я приподнял его и отвёл в комнату. В дверь вновь позвонили. Конечно, это был Стас. — Кажется, тебе уже всё было сказано. Михаил не желает тебя видеть. — Это всё из-за тебя! — заорал Стас, тыкая в меня своим пальцем. Это он, конечно, зря. Я заломал ему руку, переведя на болевой. В кои-то веки мне пригодилась, та парочка уроков самбо, что мне показывал старший брат моего одноклассника Пашки. Его брат был мастером спорта по самбо и служил в новосибирском ОМОНе. Правда я думал, что мне это пригодится, чтобы отбиться от гопников, а не от этой принцесски. Стас завизжал как поросёнок. Другой рукой я зажал ему рот. — Веди себя прилично. Слушай, Стасик, валил бы ты отсюда, пока личико цело. Чем потом зарабатывать будешь? Стас пытался вырываться, усугубляя и без того болезненное своё положение. — Не рыпайся, идиотина. Сам же больнее себе делаешь. Стас попытался лягнуть меня. Меня это даже стало забавлять. Я немного приподнял руку, заставляя его приподняться на цыпочках, а затем закружил вокруг себя. — Советую, идти в балет, у тебя неплохо получается, — сказал я, ехидно улыбаясь. Не знал, что я могу быть таким жестоким. — Ну что с тебя хватит или мне продолжать? Стас замотал головой, из его глаз уже катились слёзы от боли, да и руку он мне всю исслюнявил. Я отпустил его. Стас сразу же стал её растирать, отбежав на безопасное расстояние. — Тебе не жить, понял? — вдруг закричал Стас. Я ринулся на него. Стас закрылся руками и спрятался за чемоданом. Это было неописуемо смешно. — «Ай, Моська! знать она сильна, // Что лает на Слона!». С насмешкой процитировал я дедушку Крылова. Стас что-то хотел мне сказать, но я посоветовал ему испариться как вешние росы по утру, иначе остаток дня он проведёт в травмпункте, накладывая гипс на свой симпатичный носик, затем я закрыл дверь и пошёл к Михаилу. Ему уже стало лучше. Он сидел на кровати и в долгую курил папиросу через длинный мундштук, появившийся тут словно из начала двадцатых годов прошлого века. — Вот ведь гадёныш, — наконец произнёс Михаил. — Весь настрой сбил, а у меня сегодня выступление в клубе. И как я с таким настроем поеду? Он встал, глядя в окно, за котором уже вечерело. — Вот бля… Простите за мой французский, — сказал Михаил. — Я же из-за него так и не успел доделать новое платье. Он с нежностью провёл рукой по синему бархатному платью с блёстками, которое лежало на швейной машинке. — Прости, ma chérie¹, но тебе придётся выступать в старом платье, — обратился он к Микаэлле на плакате. Казалось, Михаил уже забыл обо всём, в том числе и обо мне. Я хотел потихонечку выйти, но задел ногой какую-то коробку, с неё с грохотом свалились массивные бусы. Это вернуло Михаила обратно на землю. Он повернулся, посмотрел на меня так, как будто видит в первый раз, а затем произнёс: — Рядовой Николаев. — Я! — Слушай распорядок дня: приём пищи, приведение себя в порядок, поездка в клуб, помощь мне с надеванием платья, там с меня хорошее настроение в зале, а с тебя отрыв на всю ночь. — Так точно, товарищ Микаэлла, — сказал я и приложил ладонь к голове. — Эх ты, кто же прикладывает к непокрытой голове. — Михаил взял парик и натянул его мне на голову. — Вот так лучше. Слушай-ка, а не плохая из тебя со временем получится квир-дива. Я замотал головой: — Нет, я лучше буду снимать Микаэллу в своих фильмах. — Да кому тогда будет нужна эта старая потрёпанная хабалка. — Не говори так о Микаэлле. Она — вечно молодая богиня, сама Венера во плоти, — сказал я, обняв Михаила и поцеловав его в лоб — невинный поцелуй от племянничка своему дядюшке, хоть с чудинкой, но всё же такого родного и близкого. На глазах Михаила выступили слёзы, он махнул рукой, прося меня удалиться. Я пошёл на кухню, чтобы подогреть в случае чего приготовленный мною борщ, и накрыть стол на две персоны. — Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, — закричал я с кухни. Михаил явился в белой рубашке с широкими манжетами и оборками по краю. Ни дать ни взять, лондонский денди викторианской эпохи. — Боюсь, милорд, я не могу похвастать столь изящным нарядом, поэтому ваш взор будет постоянно падать на простую футболку и тренники, — сказал я, изящно поклонившись. — О, милый Влад, это нисколько меня не смутит, ведь не место красит человека, а человек — место. Я отодвинул стул, приглашая сэра Михаила присесть. — Весьма любезно с вашей стороны, — сказал он и закинул ногу на ногу, правда из-за этого он чуть было не перевернул кухонный стол. Мы оба тактично сделали вид, что этого недоразумения не происходило. Я подошёл к Михаилу, держа в руке сложенное вдвое кухонное полотенце, и с лёгким французским акцентом проговорил: — Сегодня у нас ля борщ на первое и чудные ля котлет с ля макарон на второе. Михаил сделал жест, говорящий о том, что в этом дорогущем ресторане на Пикадилли он отведает оба изысканнейших кушанья. Я налил ему горячего борща, и положил немного макарон с магазинной котлетой. Попробовав суп, сэр Михаил попросил передать шефу своё восхищение и спросить, не соизволит ли шеф составить ему компанию за ужином. Выяснилось, что сэр Михаил самый уважаемый гость в ресторане и шеф с великим удовольствием составит ему компанию. Я тоже налил себе борща и положил второе. Конечно, мне было далеко до утончённых манер сэра Михаила, пожизненного пэра одиннадцатого этажа и владельца огромной латифундии, что простиралась за окном, исчезая за горизонтом. Я как мог старался не чавкать и громко не прихлёбывать. Мои потуги крайне веселили сэра Михаила. По его словам, меня совершенно нельзя выводить в высший свет, но он готов обтесать этот алмаз, превратив его в великолепнейший бриллиант. Так, изображая из себя истинных джентльменов, мы окончили трапезу. Михаил отправил меня принимать ванну, а сам стал разбираться со своими многочисленными платьями, выбирая в чём же сегодня будет блистать неповторимая Микаэлла. Мой же скромный гардероб, не мог похвастаться таким разнообразием, если бы не сжатые сроки, то его бы сожгли и захоронили как радиоактивные отходы. Морщась Михаил нашел-таки что-то более-менее подходящее для храма искусства под названием «Гей-клуб „Элвис жив!“». Однако, я должен был зарубить себе на своём премилом носу, что в ближайшее время планируется масштабное наступление на бутики, после чего я эволюционирую от троглодита до высшего звена эволюции — Homo mosquensis, человека московского. Я никогда не задумывался о своей одежде — есть чем прикрыть голый зад и ладно. С бабушкой мы жили не очень богато, поэтому тратить деньги на модные шмотки, мне казалось, совершенно противоестественным. Мода постоянно меняется, а футболка и спортивные штаны — вечны. А всё почему? Правильно, они уже достигли совершенства, а всякие эти пуловеры, свитшоты, непонятного кроя рубахи и прочая дребедень — мимолётны, живут несколько месяцев от силы, словно навозные мухи.