Краткий экскурс в питерскую депрессию.

      Путь до дома занял как будто времени в два раза больше, чем от него, и Вова прилично заскучал. Даже получилось немного вздремнуть. После переезда он мало что успевал и за день сильно выматывался от постоянного хождения туда сюда. То к риелтору за документами, то на почту за оборудованием, то в ТЦ встретиться с друзьями, то вот этот додик. Ну ладно, не додик, но тоже не даёт ему нормального покоя. Стримы, что уже стали работой, тоже никто не отменял. Подписчики негодуют из-за отсутствия потоков, а когда Братишкин их запускает — бунтуют в чате.       Семенюк много о чем думал во время поездки, которая словно продлилась целый век, хотя ехали они всего минут сорок. Он думал о том, что надо поставить рабочее место около окна; о том, что его сестры приедут через неделю; о том, что он сейчас с Хесусом в одной машине едет к себе домой и это правда выглядит странно. Будто бы они парочка после свидания. Пусть так и есть, вот пусть. Но его волновало что-то другое. Что-то давило прямо на сердце тяжёлым булыжником, словно в грудной клетке зияла дыра. Черная и мутная. Не дающая нормально дышать, нормально двигаться, нормально жить. Она начала болеть буквально часа три назад, но было ощущение, будто она там бурит напролом на протяжении всей жизни. И это правда пугает. До темноты перед глазами бьёт паническими атаками. Может быть это и то чувство, которое Вова так сильно хотел скрыть от Лёши, даже от самого себя. Это такое неприятное, но окрыляющее чувство, посильнее любого Рэд Булла. Освежающая любовь. Закапывающая тебя глубже и глубже в землю, но по итогу ты окажешься в аду. И он понимает это. Любовь убийственно прекрасна и привлекательна, но, к сожалению, смертельна. Кто-то принимает её как дозу амфетамина, а кто-то бьёт ею словно ножом. В любом случае все хотят быть любимыми, но… да, «но».       Братишкин открыл дверь душной машины и выбрался с заднего сиденья. Поправил куртку и пошел к Джесу, который ждал его около подъездной двери. Он достал ключ и приложил «пикалку» к кружку. Раздался неприятный писк, извещающий о том, что дверь готова открыться. Семенюк потянул дверь и приставил руку, давая знак проходить Лёше первому. Он медлить не стал и на приколы реагировать тоже, просто вошёл. Парень последовал за ним. Подъем на девятый этаж прошел в гробовой тишине. Просто Братишкин не знал, что сказать, а Хесус не хотел говорить. Хотя стоило, много между ними каких-то недосказанностей и молчаний. Но цифра девять нарисованная на стене и дверь под номером сто двенадцать просто развеяли мысли о том, что нужно поговорить, потому что в самой квартире неловкие разговоры обеспечены. Он всё ещё не понимал, как на это согласился. Покрутя ключи в потных руках, он взял нужный и сунул его в замочную скважину. Покрутил два раза и дверь открылась, впуская в темную квартиру. Обитель Братишкина была довольно уютна и, на удивление, опрятна. Лёша беглым взглядом осмотрел коридор, снял куртку и стянул обувь с ног, отправив её в темнушку. Вова прошел на кухню, попутно включая свет. Губанов поплел за ним, чувствуя себя прекрасно, пусть и был тем ещё домоседом. Приятное ощущение обволакивающего уюта не давило, а ложилось на плечи теплым пледом. Семенюк ходил у кухонного гарнитура, возясь с чайником. На лице у него сияла лёгкая улыбка и он сквозь губы напевал какую-то песню, сам себе же пританцовывая. Старшему это показалось забавным. Как начать разговор он не знал да и не особо хотелось. В молчании было сидеть намного приятнее, чем обсуждать всё те же неинтересные никому темы, к которым они прямо или косвенно относятся. Хотелось просто отдохнуть от всего и вот так посидеть попить чай в хорошей компании. В компании Братишкина. Так прошло добрых три минуты, пока хозяин квартиры не повернулся к гостю и не спросил: — Ну как хата? Постарался по максимуму её обустроить, но пока ещё незаконченное произведение, — произнес он, с энтузиазмом рассматривая стены нового жилища. Джес просто посмотрел на него и перевел взгляд на своё окружение. Мебель хорошо вписывалась в это место. Всё было, так сказать, по Фен-шую. Он немного задумался. — Я могу тебе помочь, — Леша сделал секундную паузу. — Если хочешь, конечно. — Серьёзно? Да, мне помощь не помешала бы. Если тебе нетрудно, то пожалуйста, — и сложил руки на груди и скрестил ноги, уперевшись поясницей в кухонную тумбу, на которой уже стоял вскипяченный чайник. Но чая не хотелось, просто посидеть и поленивиться. — Ну, давай сейчас приступим, почему нет? — Семенюк, подняв левую бровь, посмотрел на него. — А что? — Сейчас? Я думал завтра начать, типа останешься на ночь. Как девочки устроим пижамную вечеринку. Будем красить ногти и делать друг другу прически, — сам же посмеялся над своей шуткой. — Окей, давай приступим сейчас. Чай-то пить будешь, нет? — Пижамная вечеринка — хорошая идея, кста, а чай, нет, не буду, спасибо, — Губанов улыбнулся дежурной улыбкой слишком искренне, чтобы это не вызвало у него самого подозрений. Вова же посмотрел на него какими-то слишком печальными глазами, которые были скрыты за лёгкой улыбочкой. Лёша решил не заострять на этом внимание, но что-то его волновало. Он так и не мог понять, что. А тот, тем временем, молча ушёл вглубь темной квартиры. Нет, с ним явно что-то происходило, и он резко захотел узнать, что именно.

***

      Братишкин ушёл в ванную комнату. Сам он не знал, зачем и почему. Просто захотелось пройтись, хотя и от кухни до уборной пара метров. Он упёрся ладонями в раковину, почти не боясь того, что она разломится под его напором пополам, и уставился на воду, текущую из блестящего крана. Сердце волнительно сжалось и как будто начало стучать где-то в районе кадыка. Парень поднял глаза на зеркало, в отражении которого обнаружил самого себя, но так на себя непохожего. Семенюк был готов бежать прочь от собственного отражения, лишь бы никогда не видеть его снова. Но банально сбежать ему не давало: а) собственное достоинство; б) гадкая трусость, которая закрутилась узлом внизу живота. Поэтому он просто разглядывал следы засохших капель воды на поверхности зеркала. Казалось, ответы на все вопросы плавали где-то в голове, но давались лишь отрывками на полностью мокрой бумаге в клеточку, разваливающейся в руках и лишь отрывками коряво начерченных букв. Это нервировало ещё больше, ведь Вова знал ответы на все вопросы, но один так и оставался неразгаданным. «А что же делать с этим дальше?», ведь вряд ли Хесус согласится с ним хотя бы переписываться как лучшие друзья, а не коллеги или просто знакомые. Но статуса «друзья» ему не хватало. Хотелось больше, всегда хочется. Уютное гнёздышко Семенюка погрязло в тишину. Только непрерывный поток воды из ванной разрезало молчание. Лёша продолжал смотреть куда-то в направлении комнаты, из которой доносился неприятный шум. Он помялся, но, спустя пару минут, понял, что всё же стоит посмотреть, куда хозяин квартиры уплыл.       Он встал с уютного стула, вышел в коридор, слабо освещенный каким-то гиковским светильником, и отправился на поиски Владимира в двух комнатах, одна из которой — туалет соединённый с ванной. Губанов приоткрыл дверь, за которой стоял Братишкин. Тот обернулся, увидев его лицо в зеркальном отражении. Младший вышел, слегка толкнув Хеса в плечо. Он пробурил его взглядом, но всё же пошел вслед за ним обратно на кухню, так и тонув в молчании. Пройдя через дверной проем, ему на глаза попался Вова, который доставал две кружки из шкафчика над посудомоечной машиной. Он на секунду повернул голову к Джесусу и поставил чашки на столешницу. Лёша медленно сел за барную стойку, наблюдая за тем, как хозяин квартиры наливает им чай, от которого сам отказался.       Что-то всё-таки не давало ему покоя. Дёрганые движения из-за которых пол чайника (гипербола) оказались не в кружках, а на парне. Под громкий мат и тихий смех Вова взял кухонное вафельное полотенце и начал тереть растущее пятно на кофте. — Да ну пиздец, конечно! Я в ахуе просто с самого себя нахуй! — он продолжал пытаться убрать расплывающуюся мокрую кляксу на серой толстовке. — Пф, я часто с себя в ахуе. С тебя тоже часто в ахуе, кстати, — Губанов посмеивался от этой ситуации. — Ох ты! Ты умеешь говорить «кстати», а не «кста». Удивительно! — с ощущаемым сарказмом произнес Братишкин, всё-таки бросив свое гиблое дело. — Пойду переоденусь. Можешь пока доделать чай, я щас приду. — Оке-е-ей. Хес встал с нагретого места и подошёл к месту, на котором, казалось бы, произошла третья мировая. Он оторвал одноразовую салфетку от рулона, что стоял около плиты и вытер всю жидкость с поверхности. Зевнув, взял на половину полный чайник и залил кипятком чайные пакетики из-за которых вода окрасилась в красивый коричнево-янтарный цвет. — Эх, красота! И никаких полотенец не надо. В этот момент на кухню вновь заходит Вова. — Слушай, Вов, а где у тебя тут… — Джес обернулся на вошедшего парня и увидел его в огромной футболке с Путиным. — Э-э, ну это бан, блять. Пиздец, чё за тряпка для бурдж-халифа. Ничего менее официального нет, а то чувствую себя бомжом рядом с этим… искусством. Он над этим лишь слегка посмеялся и ответил: — Ващет это мне Путин подарил. Сам с собой футболку подарил мне, представляешь?! Вот ЧСВ СЧВ пиздец! Губанов на это лишь улыбнулся и протянул ему кружку с чаем. Семенюк тихо угукнул, что напоминало неразборчивое «спасибо». За окном полнейшая темнота, только в некоторых окнах домов виден оранжевый свет. Тишина перестала угнетать, а даже стала какой-то уютной и домашней. Словно прожил здесь всю жизнь и вернулся обратно после долгой разлуки с родным домом. Хотя он и видит эту квартиру изнутри второй раз в жизни. — Вова, могу ли я спросить?.. Названный метнул на него взгляд и вытащил телефон из заднего карманы джинс, слабо кивая. — Что случилось? Почему ты убежал в ванную? Почему я сейчас с тобой в твоей квартире пью чай в два ночи? Почему ты вообще согласился идти со мной на эту крышу? — Алексей закалялся от непрерывного потока букв и слогов, а Владимир от таких вопросов просто улыбнулся. — Не знаю, — он также, как и старший прижался поясницей к столешнице и упер затылок в шкафчик. — И знать не хочу. Хесус на это лишь хмыкнул. Не узнает сейчас, так узнает потом. Сейчас просто хочется наслаждаться моментом уединения и, наконец, спокойствия. Я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит.