Посмотри на меня

      Это еще что такое? Что значит «позаботься»?       Тори собирается встать, как вдруг чувствует, что тепло с плеч перемещается на талию. От неожиданности она дергается и толкает Кастиэля в грудь.       – А ну отпусти меня!       – Успокойся.       – Отпусти!       – Не отпущу, пока не перестанешь визжать. Посиди еще минуту, еще не хватало, чтоб ты снова упала, – Кастиэль наклоняется ближе к ее лицу, обеспокоенно заглядывая в глаза. – Ты четко меня видишь?       Тори медленно кивает, не в силах оторвать взгляда от лица Кастиэля. От того, как внимательно вглядывается в ее глаза, будто что-то там ищет.       – И ничего не кружится, не расплывается? Голова не болит?       Кружится. Еще как кружится. Слишком много ненужных мыслей. И тепла на талии. Тори глубоко вдыхает и встряхивает головой, от чего длинные волосы мягкой волной касаются руки парня.       А Кас смотрит в глаза, которые словно распахивают ему дверь в душу этой... нет, не железная. Она действительно словно стеклянная. Чистая и прозрачная. И это видно несмотря на ее попытки скрыть свой хрупкий внутренний мир. Сильные руки тянут девушку вверх, и она неосознанно хватается за воротник футболки Кастиэля. Под руками она видит знакомую эмблему и зачем-то говорит название группы.       – Черные крылья.       – Неужели у девушки есть вкус к хорошей музыке, – насмешливый голос рассеивает магию и заставляет Тори резко разжать кулаки.       – Отпусти.       – Нет. Пока ты не поблагодаришь меня.       От поднявшегося внутри возмущения девушка на мгновенье задыхается и толкает парня в грудь, хотя его руки все еще крепко держат ее талию.       – Ты больной? Ты чуть не убил меня!       – Тебя так просто не убьешь, а, стекляшка? – Кастиэль фыркает. Тори резко бледнеет и широко распахивает глаза. Ее губы шепчут:       – Стекляшка.       – Что с тобой? – окликает Кас, но Тори смотрит куда-то сквозь него. Губы продолжают двигаться, повторяя одно слово, словно заклинание.       Она слышит, как они снова обзывают ее, припирая к холодной стене ненавистной комнаты приюта. Смеются в лицо. Как будто она не такая, как все. Как будто она хуже них.       ...Слабачка... Что, сестренку потеряла?.. Ты жалкая... И куда ты дела свою Изабеллу, стекляшка?        Кастиэль мягко трясет девушку за плечи.       – Виктория! Да что с тобой?       Тори возвращается мыслями в школьный коридор и резко толкает парня в грудь. Толкает еще и еще раз, в голове полная каша из обиды и гнева, а из горла рычание:       – Откуда ты знаешь?! – Только что беззащитная и мягкая девушка на глазах Кастиэля превращается в злобную фурию, она снова толкает его. Кастиэль же смотрит лишь в невероятной синевы глаза, в которых сейчас, кажется, плещется океан из эмоций. Еще минута, и он утонет в этой синеве прозрачной ярости. Удары прекращаются так же неожиданно, как начались. Тори шепчет: – Мэл. – И громче: – Это Мэл, да? – Тишина. – Что она тебе рассказала?       – Ничего.       – Не ври!       – Почему вы до сих пор не в кла... – Розалия возвращается так, черт возьми, не вовремя. – Боже, что тут опять происходит?       Тори не обращает на нее никакого внимания, слишком сосредоточенная на парне. Кастиэль отвечает Розе:       – Мы сейчас придем, иди в класс. И передай Мелиссе, что с Тори все хорошо. Она волнуется.       Роза кивает и, кинув еще один удивленный взгляд на Тори, уходит в класс.       Кастиэль понимает, что это слишком. Эта девушка слишком много себе позволяет. Какого черта он должен отчитываться перед ней? Кто она такая вообще? С каких таких радостей он должен волноваться за нее?       – Ничего она мне не рассказала. Только про прозвище, которое тебе дали.       С этими словами Кас обходит онемевшую девушку и заходит в класс.       На урок Тори так и не идет. Она сидит на полу в коридоре, обхватив себя руками. Хочется сжать себя до перекрытого дыхания, до черноты в глазах, до боли в ребрах, в которые, как в прутья клетки, бьется птица собственного сердца. Птица, которая нашептывает девушке об ошибках прошлого. И о том, что она повторяет их в настоящем. Ничего не случается дважды. Кроме тех ошибок, которые мы повторяем сами снова и снова.

***

      – Вик, угомонись, мы что-нибудь придумаем.       – Да что мы придумаем, Бэлла? Нас трое, понимаешь? Трое! А тебя удочеряют. Одну. Ты не соображаешь? Нас разлучают! А если тебя увезут куда-нибудь? Увезут ведь, я точно знаю!       – Я понимаю, поэтому и говорю тебе угомониться. Хорош орать, голова уже болит. Я знаю, что буду делать. Уже через неделю или две они не выдержат и откажутся от меня. Я вернусь к вам.       – То есть как «ничего не действует»?       – Не знаю. Я что только не делала. Дома переломала почти всю мебель. Называла опекунов такими словами, что стыдно до сих пор. Из дома уходила на несколько дней. Даже сказала, что я наркоманка. Каких-то придурков домой приводила. Вик, на них ничего не действует. Я пытаюсь, но они ни в какую не хотят вернуть меня сюда.       – Да чтоб их всех! Что с ними не так?       – Я знаю, в чем проблема. Вечером во вторник я подслушала их разговор: они знают, что я хочу вернуться к вам. Они это понимают, поэтому терпят все, что бы я ни делала.       – ДА ЧТО ЗА БРЕД! В приюте столько одиноких детей! Кому пришла в голову идиотская мысль удочерять одну из тройняшек? Черт бы их всех...       – Вик, погоди. Все будет хорошо. Может быть, они смогут забрать к себе и вас? Я не знаю, но попробовать то можно. Я все для этого сделаю, или вернусь к вам сама. Обещаю тебе.       – Вы не понимаете, ее нет уже полтора месяца! Она никогда так на долго нас не бросала.       – Виктория, угомонись. Не забывай, где ты находишься и с кем разговариваешь! Это место – приют. И если отсюда забирают ребенка, то он уже не принадлежит нам. У Изабеллы теперь есть своя семья, и вам с Мелиссой надо ее забыть. Так что заканчивай истерику, не то заставлю мыть полы во всем крыле.       – Пожалуйста, скажите мне!       – Виктория, ты сидишь в полицейском участке! Тебя обвиняют в краже, в порче имущества, в беспризорничестве! Если бы не твой учитель – ты бы уже находилась за решеткой. И сейчас, вместо того, чтобы быстрей вернуться к своей сестре в приют, ты сидишь и просишь меня о какой-то ерунде? У меня и без тебя работы хватает.       – О ерунде? Я Прошу вас рассказать мне все, что вы знаете о моей пропавшей сестре! ПРОПАВШЕЙ СЕСТРЕ! Как вы смеете это называть ерундой? Как можете отмахиваться от такого? Это серьезно!       – Виктория, у тебя есть сестра, и она сейчас ждет тебя в приюте. Уходи отсюда сейчас же, не то я тебя точно посажу в обезьянник на несколько дней.       Разочарование проявляется неприятной горечью в горле. Встаю и медленно иду к двери. Бэлла пропала. Люди так просто не пропадают... Оборачиваюсь. Слезы на глазах, и... Неужели это мой голос? Такой... мертвый.       – Ваше сердце… Вы его чувствуете? Оно бьется у вас в груди?       В ответ – кивок. А вместо меня говорит мое отчаяние:       – А мое сердце не бьется, потому что состоит из трех частей. И одну его часть у меня отняли.       Проблеск надежды в моей душе затмевает подступающее к гору отчаяние. Я не оставлю поиски. Я найду Бэллу. С помощью этого человека или без него.       – Стой! Вернись.       Иду обратно. В ногах – слабость, в сердце – надежда.       – Виктория, послушай меня очень внимательно. Мой коллега говорил об этом, поэтому я знаю кое-что. Приемные родители твоей сестры действительно увезли твою сестру. Они собирались уехать в Бостон, – мужчина, наверное, видит в моих в глазах радость и надежду, что светятся ярче с каждой секундой, – но по дороге с ними случилось несчастье. Никто из них не выжил.       Надежда в глазах сменяется чернотой, которая поглощает этот кабинет, этот день, эту жизнь. И вот на месте надежды уже раскинулось пепелище.       Случилось несчастье. Мост обрывается. Никто не выжил. Лечу вниз, в отчаяние, а порывы ветра кидают меня из стороны в сторону, словно тряпичную куклу. И хочется стать такой куклой. Ничего не видеть, ничего не чувствовать. Не сжимать кулаки до кровавых следов от ногтей на ладонях. Не чувствовать замерзающие на щеках соленые напоминания своей слабости и одиночества. Не смотреть в глаза сестры, которая все понимает без слов. Не видеть, как она падает без чувств на холодный пол ненавистной комнаты. Не кричать до сорванного голоса, пытаясь избавиться от такой ощутимой и такой тяжелой боли, которая каменной плитой лежит на груди и выдавливает все силы, все мысли. Всю мою жалкую жизнь...       Стеклянная ваза летит в стену и от нее остаются лишь мелкие осколки. Звук этих осколков, падающих на пол, проникает в уши ядом. Но я слышу внутри себя другой звук, чем-то отдалено напоминающий звон разбившейся вазы – это истекает кровью мое собственное разбитое сердце.

***

      Звонок резким звуком вырывает Тори из воспоминаний и щемящей тоски в сердце. Она прячется за дверью, дожидаясь сестру. Щекам холодно. Слезы? Снова? Девушка вытирает со щек то проявление слабости, которое ненавидит больше всего. Увидев спину сестры, Тори тихо зовет.       – Мэл.       Мэл разворачивается и кидается к ней. Ее и без того большие глаза расширяются, когда она видит лицо Тори.       – Что с тобой? Где ты была? Что с рукой? Почему ты такая бледная?       – Мэл…       – Почему ты плачешь?       – Мэл, я ухожу домой.       – Что? То есть... Хорошо, пойдем. Как скажешь.       – Нет, только я. У тебя уроки.       – У тебя тоже. Если ты идешь домой – я тоже!       Тори кидает хмурый взгляд за плечо Мэл: Натаниэль и Кастиэль стоят по разные стороны коридора и оба с нездоровым интересом смотрят в потолок. Тори закатывает глаза и старается говорить тише:       – Мэл, я прошу тебя, мне нужно побыть одной. Со мной вс... – всхлип удается поймать где-то в районе горла и затолкать его обратно, – все хорошо. Я в порядке. Мне надо, чтобы ты не волновалась и занималась. А я подожду тебя дома. Идет?       – Нет! Конечно же не идет! Ты знаешь, что я тебя не оставлю одну! Тем более в таком состоянии!       – Мэл…       – И речи быть не может! Прекрати!       – Милли, посмотри мне в глаза. Ты видишь? Видишь, о чем я прошу тебя? – Тори сжимает плечи Мэл и с мольбой смотрит ей в глаза. Лицо Мэл болезненно кривится. Внутренняя борьба всегда давалась ей нелегко. Но сейчас Тори действительно умоляет, потому что ей жизненно необходимо побыть одной, и ей очень важно, чтобы Мэл тоже это поняла. Тори притягивает Мэл к себе и обнимает так крепко, как может. Так сильно, как нужно. Мэл утыкается лицом куда-то в район шеи Тори и шепчет:       – Пожалуйста, только не отталкивай меня. Не делай этого снова.       Тори отпускает Мэл и кладет ладонь на ее щеку.       – Я больше с тобой так не поступлю. Но сейчас... Мне нужно немного времени. Не опускай взгляд, я вижу, что ты меня понимаешь.       Мэл кивает, потерянно обняв себя руками, и Тори пытается отвлечь Мэл единственным пришедшим в голову способом:       – Тебя Натаниэль ждет.       Мэл меланхолично пожимает плечами.       – И что? Тори, можно я хотя бы провожу тебя?       – Нет, Милли. Не надо.       – Но я х…       – Я провожу ее.       Что еще?       Тори и Мэл переводят взгляды на Кастиэля, который теперь стоит около девушек. Он видит чистое удивление Мэл и стеклянное отчаяние Тори.       Тебя так просто не убьешь, а, стекляшка?       Кулаки Тори сжимаются. Она делает шаг к Кастиэлю, угрожающе ткнув его пальцем в грудь. В ее тихом голосе проскальзывают шипящие звуки той злости, которая в одно мгновенье заполняет все ее существо, вытеснив все остальное.       – Только попробуй еще хоть раз подойти ко мне, и я за себя не отвечаю.