Посмотри на меня

      Молчание, пропитанное вопросами, давит на плечи. Розалия обрабатывает ожог Тори, и она чувствует на своем плече осторожные прикосновения, а на лице – любопытный взгляд.       Пусть она молчит. Не надо вопросов. Не надо никаких вопросов, пожалуйста.       – Тори? – Черт. – Ты не могла бы... э-э… объяснить мне, э-э, – Роза не знает, что сказать, и Тори это почему-то веселит. Роза всегда знает, что сказать, а тут запинается и теряется, подбирая слова. – Что случилось сегодня в холле? – Тори, ожидающая вопроса про Кастиэля, непонимающе смотрит на Розу. Та поясняет: – Между тобой и Кентином.       Кентин? Боги! Забыла!       Как будто это случилось не сегодня, а в прошлой жизни. И в голове крутятся мысли совершенно не об этом человеке. Не о его прикосновении.       Боже о чем я думаю?       Тори рычит. Потом стонет. Сползает вниз по стене и замирает, приложив руки к лицу.       – Тори? Что с тобой? Тебе плохо?       Выдох на щеке... на шее... Так нельзя.       Снова стон, приглушенный ладонями.       Безнадежно. Я схожу с ума.       – Тори, да что такое? Что у тебя болит?       Еще один стон вместе с неожиданным всхлипом, сквозь который слышно лишь одно слово:       – Душа.       Розалия удивленно смотрит на девушку, с которой учится уже два месяца, но видит ее в первый раз. Она вовсе не равнодушная, не озлобленная и высокомерная. Она просто сильная, а потому одинокая. Очень одинокая, даже несмотря на сестру-близняшку. Грубые слова и пустой взгляд – стена для внешнего мира. А за стеной – целая вселенная.       Роза садится рядом с Тори, прижав ее к себе. Тори резко встает, грубо отпихнув Розу.       – Не надо. Я в порядке.       – Тори, послушай меня...       – Нет. Прекрати. Отстань от меня. Хватит в няньку играть.       – Закончила? Теперь меня послушай. Цыц! – Роза поднимает палец, и Тори от удивления захлопывает уже открывшийся рот. – Вот так. – И гораздо тише. – Я не собираюсь лезть тебе в душу. Не собираюсь выпытывать подробности твоей жизни и бед. Это все принадлежит тебе. Но друзья нужны всем. Я чувствую, что ты сопротивляешься, и не навязываюсь. Просто вижу, что тебе нужна помощь. Если ты серьезно скажешь мне уйти, я пойму и уйду. Но, Тори, не позволяй прошлому мешать тебе жить сегодня. Я же вижу, что кто-то сделал тебе очень больно. Но ты попробуй увидеть, что не все люди – предатели. Просто не закрывай свое сердце, и ты тоже это увидишь.       В комнате повисает давящая тишина, слышно даже методичное капанье воды из подтекающего крана. И эта тишина в один момент уничтожает плотину самоконтроля ко всем чертям. Тори взрывается.       – Не все люди предатели?! Не закрывай сердце? Да что за бред? Где ты эти сказки вычитала? Тебе легко говорить! Живешь в любви и радости! Не знаешь, что такое предательство! Розалия, ты не понимаешь, о чем говоришь!       – Возможно. Но я и не пойму, пока ты не объяснишь.       Тори чувствует спасительную волну раздражения, как всегда. Это хорошо. Так легче.       – Розалия...       – Просто Роза, мы же договорились.       – Да, Роза. – Тори кивает, в голове крутится мысль, что надо сказать спасибо за обработанную рану и уйти, убежать прочь и держаться как можно дальше от Розалии и ее проникающего под кожу взгляда. – Родители.       – Что?       ЧТО? Тори, что ты несешь?       Щемящая боль в груди и снова:       – Родители.       Розалия смотрит в безжизненное лицо напротив, глаза у нее расширяются. До нее доходит то, что звучит настолько противоестественно, что, кажется, просто не может быть правдой.       – Родители? Тебя пре... предали?       Тори качает головой.       – Не меня. Нас. – Долгая тишина прерывается только частым дыханием девушки и тихим голосом через минуту: – Меня и моих сестер. – В голове набатом стучит: Заткнись! Замолчи! Ты пожалеешь!       – Сестер?       – Да. Сестер.       Она снова сползает по стене вниз. Роза, так и не вставшая следом за Тори минутой ранее, складывает руки на коленях, не рискуя прикасаться к Тори. Интуитивно понимает, что сейчас ее прикосновения будут неприятны и принесут больше вреда, чем пользы.       – Виктория?       – Тори.       – Да, Тори, – Роза мимолетно улыбается, но улыбка сразу же гаснет, – что с тобой происходит?       Тори закрывает глаза. Странное, незнакомое желание рассказать о своем прошлом пугает. Страх борется с рвущейся наружу правдой и... проигрывает.       Слабая девчонка.       – Я не знаю, Роза. Я не понимаю. За последние четыре года я научилась игнорировать эмоции, затыкать душевную боль. Все, чего я хотела – заботиться о сестре. И сейчас хочу. Но что-то поменялось. И я не понимаю что. Делаю все, как прежде, но... – всхлип, и первая влажная дорожка спускается из под ресниц по щеке, – сдерживаться становится сложнее. Чувства душат изнутри, хватают за горло и не дают дышать. За этот месяц я плáчу больше, чем за последние три года. Видишь? – Тори открыто смотрит в желтые глаза, в которых горит огонь понимания. Или Тори просто хочет, чтобы это было оно? – Я снова плачу. Это ненормально. Да еще и этот придурок! И второй, тоже идиот. Что им нужно от меня?       Тишина, закрытые глаза. Розалия молчит, и в этой тишине приходит понимание: надо лишь наконец найти в себе силы посмотреть правде в глаза и встретить ее лицом, принять ее. А не убегать, как всегда.       Больнее уже не будет.       А говорить становится проще. Как будто вместе со словами из души выходит яд, который отравлял жизнь, мешал смотреть на мир и жить в нем.       – Я почти ничего не могу рассказать о наших родителях. Не потому, что не помню их. Немного помню. Просто видела их редко, и рассказать почти нечего. Они все время уезжали, как только нам с сестрами исполнилось по два года. Приезжали так редко, что Мэл однажды не узнала отца и убежала в комнату, спряталась в шкаф. Мы доставали ее оттуда минут пятнадцать. – Тори тоскливо улыбается при воспоминании испуганного и заплаканного лица сестры, вылезающей из шкафа и бросающейся к Тори на шею. – Нас растила бабушка. Единственный человек, от которого мы видели любовь. Но когда она умерла, мы... – В горле ком, на лице все больше слез, на губах все больше соли. – Нам тогда было одиннадцать лет. Родители сидели с нами дома три месяца. Точнее два месяца и двадцать семь дней. Потом отвезли нас в приют и обещали, что вернутся через месяц. Больше мы их не видели. – Роза чертыхается выражениями, совершенно не идущими к ее утонченной внешности. Тори вздыхает, но продолжает, удивляясь легкости, с которой из нее течет ее жизнь и боль. – Все было хорошо два с половиной года. Настолько хорошо, насколько это было возможно. Жизнь в приюте была непростой. Сложнее всего было Мэл. Мы с сестрой защищали ее, как могли. За личное пространство приходилось бороться. Но нас было трое, и мы были вместе. Любили друг друга больше жизни и рассчитывали всегда быть вместе. Но наша жизнь начала медленно разваливаться. – Голос становится тише, почти до шепота. – Бэллу удочерили. – Чувствуя первозданный гнев и непонимание, которые всегда накрывают, стоит ей вспомнить об этом, Тори встает и принимается ходить туда-сюда, не заметив, что Розалия тоже встала и отошла в сторонку. Девушка продолжает, ее теперь громкий голос отражается от стен и лупит по барабанным перепонкам. – Какому идиоту пришло в голову удочерить одну из тройняшек? Это каким придурком надо быть? – укол в виске, Тори ополаскивает лицо холодной водой. – Но им всралось забрать себе именно Бэллу из всех детей! В общем... Мэл переживала тихо. Бэлла – уверено и спокойно, говорила, что сможет убедить их отказаться от неё и вернуть обратно в приют. Я же... вела себя... не лучшим образом. Я психовала, как сумасшедшая. Тогда мне действительно казалось, что еще немного – и я съеду с катушек. В общем, у Бэллы был план – она вела себя как можно хуже, причиняла вред дому приемных родителей, обижала их, втягивала в неприятности. Чего только не делала. Но это не помогало. Эти приемные вцепились в Бэллу мертвой хваткой, терпели все ее выходки и никак не хотели вернуть ее. А она приходила к нам почти каждый день в течение трех месяцев, пока... – слезы высыхают, и их место занимает пустота во взгляде, – ...пока не пропала.       Ком в горле, тишина, ледяные пальцы и дрожь в голосе. Ничего нового. Но воспоминания продолжают литься, не позволяя Тори остановить эту реку печали. Она медленно тонет, не в силах вынырнуть и сделать вдох.       – Мы ждали ее месяц. Я поняла, что что-то случилось, через неделю после того, как она приходила к нам в последний раз. Тогда она говорила, что попробует убедить приемных взять в семью и нас с Мэл. Я говорила со всеми воспитателями, преподавателями. Никто ничего не хотел слушать. Все в один голос говорили, что у Бэллы теперь своя семья, и что мы должны забыть о ней. ЧЕРТА С ДВА! Мы – ее семья! Я и Мэл. – Вдох. Выдох. – В общем, я сбежала из приюта. Стала искать ее. Две недели я бродила в поисках ответов, в поисках следа сестры, но она пропала из города. Никто не знал, где она. Никто ее не видел. Так было пока меня... – голова болит сильнее. Только не сейчас. Мне надо закончить, – пока меня не арестовали. Где я и узнала.       Все.       Пусто.       Мост обрывается.       Снова.       Бездна.       Снова.       Разбитое сердце.       Снова.       Пустота.       Снова.       И вдруг удар кулаком по стене, от которого маска равнодушия разлетается в дребезги. И шепот, громче самого громкого крика:       – Она погибла.       Спасительная волна тишины и темноты накрывает неожиданно. Перед глазами что-то мелькает, сильный удар по голове взрывает в черепе салют, после чего на Тори опускается блаженная своим бесчувствием темнота.