Посмотри на меня

      – Чем ты думала? – Тишина. – Ну надо было догадаться, а? – Тишина. – Ты вроде взрослая уже, а тут такой идиотизм! – Тишина. – Пойти домой под таким жутким дождем полуголой! – Тишина. – Тори! Ты меня вообще слушаешь?       Тори лежит в постели, безуспешно пытаясь согреться. Ее трясет, зубы выбивают дробь, а в голове неприятно шумит. И недовольный голос ругающейся сестры действует отнюдь не как панацея.       – Нет, не слушаю. Не распинайся.       – Ах, не слушаешь? Я сейчас на тебя кипяток вылью! Безмозглая!       Ух ты, ничего себе.       Это все мне действительно говорит Мелисса-само-спокойствие?       – Да я в порядке. – Тори закрывает глаза. Тяжесть в голове становится чуть легче, если не открывать глаза. Собственный голос она слышит хриплым. Наверное, сорвала. Пять минут блаженной тишины прерываются громким голосом сестры:       – Сядь.       Тори морщится.       – Мэл, ты можешь так не орать?       –Тори, я разговариваю не громче, чем обычно. Сядь.       Тори недовольно бубнит, открывая глаза. Мэл стоит перед ее кроватью с чашкой в руках. Тори пьет горячий чай, щуря слезящиеся глаза. В горле крутятся ржавые шестеренки, раздирая его все больше, а тело упорно не желает согреваться под двумя одеялами. Мэл все не сводит с нее взгляда, который по шкале гнева Мэл можно оценить на восемь из десяти. Ух, рекорд! Тори возвращает ей пустую чашку, кутается в одеяло и, недовольно глядя на сестру красными глазами, сипит:       – Хватит меня гипнотизировать. Я просто захотела домой. Все эти танцы мне надоели. И вообще, переоденься. Уже час меня ругаешь, а времени платье снять не нашла.       – Ты сейчас у меня договоришься. – Грозит Мэл, направляясь к выходу из комнаты и щелкнув выключателем. Комната погружается в блаженную темноту.       Сон Мелиссы среди ночи прерывается звуком, от которого она подскакивает на кровати, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна и ничего не соображая. Тихий протяжный звук повторяется, а Мэл уже включает ночник и бежит к кровати сестры, от страха путаясь в одеяле и в ногах.       Тори тяжело дышит, мотает головой из стороны в сторону. Всё тело Тори крупно трясет, как в лихорадке. Кровь Мэл застывает от ее нового стона.       – Боже, Тори, проснись!       Мэл дрожащими руками гладит ее по лицу, касается щек и лба: у сестры космически высокая температура, к раскаленному и намокшему от пота лбу и нездорово красным щекам прилипли волосы. Из приоткрытого рта с хрипом вырываются рваные выдохи вперемешку с тихими стонами.       – Тш-ш, Тори, все хорошо, слышишь? Проснись. Тори, проснись же.       Тори затихает. Мэл хочет надеяться, что своим голосом прогоняет кошмары из головы сестры. Теперь Тори лежит неподвижно, только одеяло поднимается и опускается в такт ее тяжелому дыханию.       Всю ночь температура у Тори не спадает, упорно держась на космической высоте, от которой девушка рано утром впадает в бред.       Мэл отходит от кровати сестры только чтобы смочить тряпку, которой протирает ее лицо. Тори стонет, бормочет, мечется по кровати, выгибая спину, сжимает края одеяла в кулаки и мотает головой на подушке, умоляя кого-то отпустить ее и тут же прося не уходить, только чтобы тут же кого-то наругать. Пару раз Мэл застывает от ужаса, глядя на Тори, вопящую так, будто ее пытают раскаленным железом.       – Тори? Ты меня слышишь?       Родной голос слышно плохо, как будто ей в уши напихали вату, и отдается давящей болью где-то в районе затылка. Тори пытается что-то сказать, но из горла вырывается непонятный звук. Ощущение, что в горле пробкой застряла боль, которая усиливается с прохождением в горло каждой новой порции воздуха. Все силы уходят на то, чтобы открыть глаза, но резкий свет сразу же заставляет их зажмурить.       – Сейчас я сделаю лучше, погоди.       Раздается какое-то шуршание, и свет больше не проникает сквозь веки потоком взбесившегося луча, режущего зрачок электрическим ножом. Попытка пошевелить рукой с треском проваливается. Тело заполнено свинцом? Или песком? Никакого движения, только тяжесть. А в голове вакуум, в котором звучит нежный голос:       – Ты можешь открыть глаза?       Тишина. И в голове... Нет, это не голос. Такое чисто звучащее беспокойство.       – Тори, ты меня слышишь?       – Да, – Тори не знает, слышно ее или нет. Она еще раз делает попытку открыть глаза, но туман, только что покинувший ее голову, снова окутывает уставший мозг и погружает девушку в тяжелый сон.       – Ты проспала почти сутки.       – Да? – Тори сидит на кровати с дымящейся чашкой в руках, опираясь спиной на подушку и разглядывая уставшие лицо сестры напротив. – А ты сама вообще спала?       – Да, конечно, – легкая улыбка не может обмануть Тори. Сестра совсем измучена, и ее попытки это скрыть с Тори не работают.       – Маленькая обманщица.       – Не обзывайся. Если бы ты себя видела, сама бы спать не смогла.       Мэл трет виски, Тори хмурится.       – Голова?       – Угу.       Тори смотрит на часы: 21.34       – Мэл, ложись спать.       – Ладно. Только ты разбуди, если что.       – Обязательно, – Тори слабо кивает. Слова Мэл продиктованы беспокойством за сестру, но сейчас обе понимают, что Тори ни за что не разбудит Мелиссу, если та сейчас ляжет спать.       – Тори, ты тоже спи.       – Хорошо. Только чай допью. Выключай свет, он мне не нужен.       Свет от ночника все еще немного режет глаза Тори, поэтому Мэл оставляет на нем красный плед, погрузив комнату в уютный багровый полумрак.       Тихое размеренное дыхание мгновенно уснувшей Мэл вводит Тори в состояние, похожее на транс. Мэл сказала ей, что Тори была в бреду чуть меньше суток. Но это был не бред. Это было ее прошлое.

***

      Седовласая женщина улыбается, морщинки в уголках глаз делают взгляд задорным и ласковым. Бабушка гладит меня по голове, в моих глазах собрался испуг, наверное, из всего уголков мира. Бабушка шепчет:       – Вики, это просто ночной кошмар. Не бойся его.       Я всхлипываю и прижимаюсь к груди Грэмс, а она в ответ обхватывает мое маленькое тельце, окутывая своей любовью и прогоняя все жуткие страхи волной любви, разливающейся внутри.       – Мам, куда вы?       – Уезжаем. У нас работа, – раздраженный вздох слетает с губ черноволосой женщины, когда она смотрит на меня. – Виктория, не делай такое лицо. Ты ведь все понимаешь.       В разговор вступает сестра с точно таким же недовольным лицом.       – Но как же так? Вы ведь только недавно приехали.       – Изабелла! Хватит ныть. Послушай, что вам говорит мать,– хмурый взгляд отца перескакивает с одного все больше грустнеющего лица на другое. Во взгляде заметно что-то, похожее на скрип двери в пустом доме, что неприятно отзывается одиночеством в моем сердце. – С вами остается бабушка. Кристина, пошли. А вы, – взгляд снова обращается на нас, окончательно понуривших головы, – брали бы пример с Мелиссы.       – Но папа... – я не оставляю бесполезных попыток убедить его.       – Я все сказал. Кристина, жду тебя в машине.       Живот уже болит, но остановить смех никак не получается. Мы с Бэллой стоим друг напротив друга и держимся за животы, согнувшись пополам.       – Что же вы наделали?!       Полный неподдельного ужаса голос Мелиссы почему-то заставляет меня смеяться еще громче.       Черные волосы двух девочек-чертят, а точнее наши с Бэллой, стали белыми, так же как и плечи, и спины, и пол на кухне. Идея испечь сырники началась с найденной в столе поваренной книги. А закончилась упавшим из детских рук открытым пакетом муки на бедовые головы и приступом неконтролируемого хохота.       – Да нам же всем попадет! – Мелисса приходит в самую настоящую панику. Сквозь мой смех раздается веселый голос Изабэллы:       – И что, в первый раз что ли?       – Иза! – восклицает Мэл, почти плача.       – Что? Вик, скажи ей.       Но я не в силах выдавить из себя ничего, кроме очередной порции задорного смеха. Я хлопаю в ладоши и кручусь вокруг своей оси, поднимая вокруг себя белый вихрь, и мне в голову приходит шальная мысль.       – Милли, ты слишком серьезная! – я наклоняюсь к полу и загребаю белый порошок в свои ладошки, сложенные ковшиком.       – Тори, не...       И новый взрыв смеха, вызванный растерянным выражением лица Мелиссы, с волос которой медленно опадают белые крупинки.       – Грэмс! Грэмс! Проснись же! Бэлла, я не могу разбудить бабушку! Да проснись же!!! ГРЭМС!!!       – Вы уже большие, поэтому ведите себя хорошо, слушайтесь старших. Мы приедем за вами, как только закончим свои дела. Объятие мамы больше напоминает прохладный душ...       – Мэл, не жди их. Они уже не приедут за нами, – я не верю, что говорю это ей, моей маленькой Мелиссе.       – Но... Как? Я не понимаю.       – Мы им не нужны.       – Тори, что ты говоришь такое? Это же мама и папа. Они не могут не приехать. Иза, скажи ей, что она ошибается.       – Лисса, мы ждем их уже третий месяц. Неужели ты не понимаешь, что теперь у нас остались только мы сами? – говорит Бэлла и сдерживает слезы, которые Мэл остановить не в силах. Я обнимаю обеих девочек и шепчу:       – Милли, не плачь. Пожалуйста. Нас трое. И мы всегда будем вместе. Слышишь?       – То есть как только Бэллу?       – Виктория, это их желание. Они надежные люди, мы все проверили, поэтому у нас нет оснований не отдавать им Изабеллу.       – Вы что, тупой?       – Да как ты разговариваешь, соплячка?! Быстро иди в свою комнату! Чтоб я тебя не видел больше!       – Не пойду! Как вы можете забирать ее у нас?! Как? Она сама этого не хочет, вы же видите! У нас и так родителей нет! Вам этого мало?       – У меня полный приют таких же беспризорных, как вы!       – Не таких же! Они все одни! Одни! А нас трое!       – Ты забываешься! Повернись и выйди отсюда. И учти, если вы с Изабеллой рискнете учудить одну из своих выходок или, еще лучше, сбежать, то подумайте о Мелиссе, которая останется тут одна.       – Вик, я попробую их убедить. Рокси и Грэг добрые, они вам понравятся. Не знаю, почему они так хорошо относятся ко мне, но у меня два варианта: либо вы скоро переедете к нам, либо я вернусь к вам.       – Мэл! МЭЛ! Очнись! Сейчас же очнись!!!       Удары по щекам приводят в себя девочку, только что упавшую без чувств, мою сестру. А у меня такое чувство, что я сейчас упаду рядом с ней.       – Тори...       – Встань! Сейчас же вставай! – изо всех тих тяну Мэл наверх.       – Тори, что с Изой?       – ...       – Мы... мы... потеряли ее?       Вместо ответа я всхлипываю, слезы душат, я падаю на колени рядом с плачущей Мелиссой.       Такой жуткий крик не может принадлежать этому хрупкому созданию. Не может так жестоко рвать связки этого нежного горла. Уничтожать последние лучи света в душе. Не может.       Но каким-то немыслимым образом он это делает.       Принадлежит.       Рвет.       Уничтожает.       – Да сколько можно! Виктория, ты просто невозможна! Мы терпели, но это уже слишком, ты просто опасна! Как ты посмела поднять руку на Джека? Вам место в приюте, а не в нормальной семье! Ты – дикарка!..

***

            Воспоминания заполняют все существо девушки. Она беззащитно сворачивается калачиком под одеялом, чувствуя себя размером едва ли не мельче божьей коровки. Она видит перед собой синие и ледяные, как айсберг, глаза отца, поджатые от неодобрения пухлые губы матери, полный надежды взгляд Бэллы, который она видела в последнюю их встречу.       – Не уходи.       Знакомый шепот врывается в сознание, отчего Тори широко распахивает глаза в темноте, пугаясь шепота в ушах.       – Потанцуй со мной.       Чёрт, а он-то тут откуда?!       А из темноты не нее смотрят наглые серые глаза. Его глаза.       Тори прижимает руки к глазам, но, видимо, нажимает на какую-то неправильную кнопку: становится только хуже. Хуже?       А ты уверена?       Нет, не уверена.       Не хуже.       Лучше.       Горячие тиски прижимают ее запястья к стене. Глаза от удовольствия закрываются.       Выдох в шею, мурашки на пояснице.       Горячие руки на ее спине.       Дождь на лице.       И в глазах.       И в душе.       Не только в ее, но и в его.       Почему так приятно вспоминать? Думать о нем? Чувствовать запах того, кого месяц назад даже не замечала. Что изменилось?       Какой же идиотский вопрос. Как он ей надоел.       Ничего не изменилось.       Простая и желанная ложь. Только так можно заткнуть сердце, которое рвется к запретным в своей сладости воспоминаниям.       Привязывается опасно. После этого становится больно.       Нет.       Я больше не позволю никому причинить мне боль.