Моя подруга Джен

Катя. Я смотрела, как меняется Андрей: вот он сидит, небрежно-снисходительный и смотрит на то, как я препираюсь по телефону с Милко; вот он слышит фамилию Волочковой и моментально вспыхивает, искрится, превращается в ртуть. Из трубки стучат последние гвозди в крышку моего гроба, обидные слова Милко: — Несчастная! Ты до сих пор не поняла, что для Андрея важно, а что нет! Что для Андрея важно? Скандальная балерина, красотка, гламурная дива Москвы? Она сейчас важнее всего? Роман Дмитриевич о чем-то спрашивал меня. О тканях «Макротекстиля»? Я не угадала — о серебряных нитках. Информация по ним лежит в моей каморке, надо встать и пойти, так хотелось встать и пойти, и посмотреть на того, сияющего Андрея, Андрея-ртуть, ворваться в кабинет, подобно Кире, и сбросить Анастасию с ждановского стола… но я осталась неподвижной. «А как бы поступила ты, Джен? Ты, сидевшая в укромном уголке, в своем тусклом сером платье, ты, наблюдавшая за тем, как мистер Рочестер флиртует с мисс Бланш Ингрэм, обладательницей шелковистых кудрей и восточных глаз. Ты оставалась нерушимо спокойной Джен, глядя на то, как он смеется с другими, играет в шарады, становится непривычно весел и оживлен. Внутри тебя бушевала буря, горела ярким пламенем твоя неукротимая душа, но ты оставалась недвижимой и спокойной. Внешне…» Алгоритмы: если к Андрею пришла красивая девушка, значит, надо врываться, надо скандалить и подозревать, а он-то! Он-то обязательно уже готов на все, и на щеке след от помады, и глаза лукавые, виноватые, еще шальные от поцелуев — эти алгоритмы были не мои. Это были алгоритмы отношений Киры и Андрея, и я просто их запомнила, потому что была невольной свидетельницей разыгрываемых как по нотам сцен. — Остаточная ведомость с прошлой коллекции сейчас в моем кабинете, но мне бы не хотелось мешать встрече Андрея Павловича и его посетительницы. Малиновский как-то странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. — Тогда давайте пока устроим перерыв, — предложила Ольга Вячеславовна, — Катя что-то совсем побледнела. Устала? — Все в порядке, — не слыша себя, ответила я. Я вышла в коридор, как раз для того, чтобы вдоволь налюбоваться на беснующуюся Киру. Неужели Андрей не способен на верность вообще, в принципе? Мне всегда казалось, что его измены потому, что он несчастен, потому, что ему мало Киры, потому, что он не любит её. А я? Если бы я была красивой, как Анастасия и любила бы его так же преданно, как Пушкарева, и была бы акционером компании, как Кира, остался бы он верен мне, или это все равно, что ловить рыболовной сетью ветер? Жданов. Кира была в своем репертуаре, и мне было неловко перед Анастасией. Впрочем, лихорадочное возбуждение, охватившее меня при имени звезды, уже сошло на нет. Красивая, замужняя, чужая женщина, овеянная притягательным флером таланта и известности. Хорошее настроение и аромат хороших духов — вот и все, что осталось за моей очаровательной гостьей. Так мне казалось, когда я возвращался в конференц-зал. Но на лице Малиновского прямо-таки аршинными буквами было написано «идиот». Впрочем, он тут же подкрепил выражение своего лица словами. — Ты идиот? Это было достаточно неожиданно. С моей точки зрения, я не совершил ничего, чтобы могло охарактеризовать меня этим нелестным словом. — Я тебе что сказал, ты должен выглядеть несчастным Пьеро, а не жизнерадостным Буратино, который бегает за каждой Мальвиной, — сердито заговорил Ромка. — Неужели тебе никогда в голову мысль не приходила, что Катя ревновать может? Ты когда заперся с Настенькой в кабинете, она пятнами пошла, Катя. У неё косичка дыбом встала! — Рома, ты помнишь, что она меня вчера как бы бросила? — Жданов, а ты помнишь, что в её руках как бы компания? Перспектива вырисовывалась головокружительной. — Таким образом, — как можно более ядовито спросил я, — чтобы не драконить Катю, я должен сохранять верность Кире? — А что, — мгновенно заинтересовался Малиновский, — у тебя есть кто-то на примете? Нам помешали. Пришли Ольга Вячеславовна и Катя. Я машинально приобнял Катю, провожая её к рабочему месту, но она посмотрела на меня так печально и осуждающе, что я тотчас отстранился. Вся она, печальная, бледная, с некрасивыми красными пятнами на лице — надо же, я думал, что это у Ромки метафоры такие — являла собой прямую противоположность только что навестившей меня женщине. Анастасия была нимфой из мира грез, а Катя… Катя страдала. Пока я рассыпался в комплиментах перед Волочковой и спорил с Ромкой, и мысленно чертыхал Киру — все это время моя безмолвная, отрешенно-спокойная секретарша была несчастна. Я злился на неё с той самой минуты, когда она сказала мне «нет». Это тихое, непобедимое «нет» тут же отозвалось во мне волной гнева. Я гонял Катю в мастерскую и заставлял спорить с Милко — лишь потому, что злился. И Волочкова была потому, что я злился, я почти ждал, что сейчас войдет Катя, и я смогу накричать на неё, и тогда, может быть, я стану меньше на неё злиться. Но она не пришла, и это тоже разозлило меня. Это мне решать, когда останавливаться, а когда продолжать. Я начал эту игру, я увлек за собой Катю, я… Я решаю, когда мне её целовать, а когда — нет. И она не смеет, не смеет останавливать меня, смотреть на меня с таким осуждением, леденеть от моих прикосновений. Злости было так много, что я мог разнести весь этот мир. Как Халк. Катя. Он все-таки накричал на меня — из-за сметы на новую коллекцию. Этот крик с утра копился в воздухе, и я была готова к нему с утра, гадая, что же послужит катализатором. Я давно уже не боялась гнева Андрея, когда точно знала, что не повинна в этом гневе. В бюджете на новую коллекцию моей вины очевидно не было, но он кричал не поэтому, и мы оба об этом знали. — Андрей Павлович, рабочий день закончен. Все детали вопроса мы можем обсудить завтра в рабочем порядке. И я закрыла перед его носом дверь, отрезав себя от летящего мне вдогонку крика «Катя!». В пальто и шарфе было стоять довольно жарко, к тому же глупо и слабо. А вдруг он все же не придет в мою каморку? Но я знала — придет. И я знала, что ждать его недостойно Джен. Но я стояла, ругала себя и ждала. На минуточку, просто на минуточку. — Катя, я подвезу вас домой. Он остановился за моей спиной, и я ощутила запах его туалетной воды. Вся напряглась, будто за моей спиной застыл опасный и голодный хищник, готовый броситься в любую минуту. Но даже Жданов не станет нападать со спины, к тому же… Не так уж и много во мне осталось решимости за этот длинный день, чтобы прощаться с ним, глядя в его глаза. — Не стоит, меня уже ждут. Андрей наклонился вперед, и его стало гораздо больше, чем секунду назад. — А кто вас ждет? — Мои подруги. Вздох. — Вы куда-то идете? — Да, на выставку. И в тот момент, когда его тяжелые ладони накрыли мои плечи, подобно тому, как лапы хищника прижимают жертву к земле, я поняла, что Андрей поедет за мной на выставку. Этим вечером он будет ходить за мной по пятам. Потому что дважды за день бросил меня в пасть разъяренному Милко, и превратился в ртуть при имени Волочковой, а потом накричал за бюджет, и еще потому, что завтра он улетает в Прагу с Кирой. А главное — потому что вчера я сказала ему «нет». Это было странное, еще робкое и пугливое, чувство. Как будто я могла не только покоряться Андрею и быть соломинкой, подхваченной его бурным течением, быть послушной его воле, очарованной, восхищенной, а быть равной ему. «Вы думаете, что если я небогата и незнатна, если я мала ростом и некрасива, то у меня нет души и нет сердца? Вы ошибаетесь! У меня такая же душа, как и у вас, и, безусловно, такое же сердце. Если бы бог дал мне немножко красоты и большое богатство, вам было бы так же трудно расстаться со мной, как мне теперь расстаться с вами». Да, мисс Эйр. Все именно так.