Моя подруга Джен

Катя. Я знала, что он вошел в зал, раньше, чем Юлиана воскликнула «О, господин Жданов?» и раньше, чем его быстрые шаги пролетели за моей спиной, и, конечно же, намного раньше, чем меня коснулся запах его туалетной воды. Я ждала, затаившись, как мышка, застыв в засаде, замерев в напряжении. Спряталась среди подруг, хищница и жертва одновременно, решительная в своем нежелании не оставаться больше с Андреем наедине, и жалкая в своей радости от того, что он все же пришел. И ощутила его появление сразу, как только он стремительно вошел в помещение и замер на секунду, оглядываясь. Или, может быть, в ту минуту, когда он нетерпеливо сбросил свое черное пальто на руки усталой гардеробщице. Или я почувствовала его приближение уже тогда, когда он резко остановил машину, едва не вспоров носом машины сугроб и раздраженно вывалился на холод, разглядывая торжественные колонны музея. Как кошка, которая бежит к входной двери задолго до того, как любимый хозяин войдет в подъезд. Не оглядываясь назад, я ощутила на себе короткий, обжигающий взгляд, и живо представила себе всего Жданова сразу — его выражение лица, и расстегнутые верхние пуговицы рубашки, и его официально-вечернюю улыбку, которую он надевал на себя, как другие надевают элегантные галстуки. — Всем добрый вечер! Ну не мог же я пропустить самое главное культурное событие года. И снова — короткий обжигающий взгляд, как щелчок кнута. Он был настолько близко, что я едва не подалась назад, в жгучем желании прикоснуться спиной к его груди, но вовремя опомнилась и ляпнула что-то про Пикассо, и про женщин, и про то, что кого бы Андрей не выбрал, он выберет Киру, а я… А мне остается только держать оборону. Андрей. Я смял Катино сопротивление одним стремительным натиском, «атакой улан» в прямом и метафорическом смыслах. — Я могу уйти прямо сейчас и ждать вас в другом зале… А вы подойдете минут через пять… Хорошо, Катя? — и поскольку она колебалась и вырывалась, повторил настойчиво, — хорошо? — Хорошо, минут через пять… В том, как она отчаянно пыталась освободить свою руку из моей, не было ничего хорошего. Но все же она согласилась. У Кати и у девочки Мунка было одинаковое выражение глаз — широко распахнутых, ожидающих своего созревания, с нависающей тенью за хрупкой, еще совсем детской спиной. Я видел эту картину и прежде, но всегда только равнодушно скользил по ней взглядом — девочка на полотне была слишком юной, слишком тощей, слишком тревожной, чтобы наслаждаться её изображением. Она еще не вошла в свою форму, и была не в моем вкусе, но сейчас, в ожидании Кати, я ловил себя на том, что поворачиваюсь к картине снова и снова, и от этого мне становится беспокойно и страшно, словно и за моей спиной растет огромная тень, а я перед ней обнажен и беззащитен. Я ждал Катю, а дождался Киру. Она была похожа на увешанную гирляндами елку: светила искусственным, 220-вольтовым светом, переливалась нехотя, по долгу службы. — А вот и я, — воскликнула Кира, — Эта… твоя… Катя сказала, что я найду тебя здесь. В эту минуту я подумал, что еще немного — и возненавижу всех женщин на свете, и тех, кто преследует меня без устали, и тех, кто убегает от меня из-за каких-то нелепых причин. Катя. Я смотрела, как они уходят, шумно прощаются, шутят с Юлианой. Как Кира сует деньги Виктории — на бензин, как за парадной улыбкой Андрея прячется очень небрежно закамуфлированная ярость. В ту минуту, когда Андрей потерял над собой контроль и раздраженно сбросил со своего локтя руку невесты, мне даже жаль стало Киру — такое у неё стало несчастно-злое лицо. Но оба тут же взяли себя в руки и улыбнулись друг другу. Андрей улыбался вымученно, а Кира — вызывающе. Сейчас они поедут домой… а что потом? Будут ужинать или смотреть телевизор, или читать книгу, или лягут в постель — все с такими же лицами? И во сне Андрей будет стряхивать со своей груди ладонь Киры? Задумавшись о сумраке таких перспектив, я не сразу поняла, почему у меня так горит лицо. И встретилась глазами с темными, полными очевидных угроз, глазами Андрея. Это был не взгляд, это было обещание страшной расплаты за мое коварство. Едва заметно я развела руками — мол, что поделать, выставка не место для тайных встреч. Андрей слегка мотнул головой, отметая прочь все мои оправдания. И повел глазами к потолку, напоминая, что завтра он улетает в Прагу. А я останусь — одна-одинешенька. Так мне, между прочим и надо, упрямой гордячке. Понимая, что снова позорно сдаю позиции, я склонила голову к плечу — вы же будете мне звонить, правда, Андрей Павлович? Будете звонить несколько раз в день, и я смогу с вами поговорить, когда захочу. Он приподнял одну бровь, едко напоминая, что я не заслужила ни звонков, ни других милостей от него. Я, лишившая нас такой славной возможности побыть наедине… Поджимаю губы — мы же договаривались, что никаких «наедине», почему вы не слушаете меня, почему вы просто делаете вид, что я говорю незначительные вещи?! — Катя… Катенька… — тихий голос Юлианы обрушился на меня так неожиданно, что я сильно вздрогнула. Жданов мрачно глянул на меня на прощание и пошел к выходу, рявкнув уже откуда-то от дверей: — Я жду тебя в машине, Кира! Юлиана смотрела на меня внимательно и грустно. Андрей. Этой ночью мне приснился странный, болезненный сон. Конечно, в нем была Катя. Обнаженная и худенькая, со сведенными ногами и требовательными, огромными глазами. Она смотрела на меня с такой надеждой, с таким доверием, что огромная тень за моей спиной зашевелилась и поглотила нас с ней с головой. И мы оказались в развале пестрых одеял — в каком-то зазеркальном мире, где я целовал Катины руки и Катины дрожащие веки, и где Катя прижималась ко мне и рассказывала что-то грустное и тайное, а мне было хорошо и плохо одновременно, и я проснулся с ощущением того, что лишился чего-то важного. Катя. Всю ночь я рассказывала Андрею про Дениса, а проснувшись, ощутила горечь во рту. Никогда, никому я не смогу рассказать про это. Тем более человеку, который скоро женится. Часы показывали пять утра. У меня еще было время. Я перевернулась на живот и открыла книгу в мягкой обложке. «Миссис Фэйрфакс предполагала, что он уехал в связи с предстоящей свадьбой, так как говорил что-то о приобретении нового экипажа; она добавляла, что мысль о его женитьбе на мисс Ингрэм все еще кажется ей странной. Но, судя по тому, что говорят все кругом, и по тому, что она сама наблюдает, надо полагать, что событие это скоро свершится. «Странно было бы сомневаться в этом, — добавила я мысленно, — Я нисколько не сомневаюсь». Воспоминания о темных, наполненных яростью и угрозами глазах Андрея не позволили мне насладиться чтением. Отбросив книгу, я вскочила на ноги. Нужно срочно что-то придумать, прежде чем Жданов погребет меня под руинами своей злости. Андрей. В полном молчании мы приехали с Кирой в компанию. Она злилась на меня из-за прошлой ночи, как злилась из-за многих предыдущих ночей, а я строил планы мести для моей принципиальной секретарши. «Я приглашу к себе какую-нибудь модель, вот что. Нет, я приглашу к себе десять моделей, и со всеми буду заигрывать. Чтобы у Пушкаревой десять косичек дыбом встало. Что она про себя там решила? Что может игнорировать меня и сопротивляться мне? Кто? Пушкарева? Мне?» Я настолько распалил себя, что влетел в своей кабинет куда более сердитый, чем был накануне вечером. — Катерина! — заорал я с такой мощью, что сам почти оглох. На моем столе стоял дымящийся кофе с логотипом одной из дорогущих кофейных сетей, и румяный пончик на тарелке с оранжевой каемочкой. — Катерина! — завопил я повторно, сбрасывая с себя пальто. Она выросла из-за двери своей каморки и коротко кивнула, широко улыбаясь. — Я не люблю сладкое по утрам, — сообщил я ей, отхлебывая кофе. Он был таким горячим, что у меня слезы выступили на глазах. В термосе она его держала до моего прихода, что ли? — Конечно, Андрей Павлович, — моментально согласилась Катя, исчезла в своей каморке, а потом вернулась с хрустящими тостами на тарелке. Пончик она унесла. — Катерина! — завопил я, совершенно не согласный с тем, что она исчезла в своей каморке. Она снова появилась возле моего стола. — Список дел на сегодня, — кратко сообщила она, — он короче обычного, потому что после обеда у вас самолет в Прагу… — Что это такое, Катерина Валерьевна? — спросил я, сминая уже пустой стаканчик из-под кофе. — Мы же с вами сразу договаривались, что кофе не входит в круг ваших обязанностей! — Это бонус, — немедленно ответила она. — Если у вас так много свободного времени, что вы можете его потратить на всякие глупости, то не лучше ли направить свои силы на отчет? — Не волнуйтесь, Андрей Павлович, у меня сил много, — ответила она. — А я заметил, Катенька, — я вскочил и подошел к ней так близко, что едва не наступил на Катины ноги. Она мужественно осталась неподвижной. — У вас очень много сил, чтобы… Что это вчера было, Катя? — Выставка современного искусства, — ответила она спокойно. — Вы обманули меня, Катя, — сказал я и положил руки ей на плечи. Катя дрогнула, отступила назад, взяла мое пальто, которое я бросил на стул, и повесила на плечики. — Кира Юрьевна вас искала, — сказала Катя из-за вешалки, — Я подумала, что будет лучше… — Вы подумали… Ах, вы подумали, Катенька… Я сел с размаху на свое кресло и покачнулся: кресло было не моим. — Что?.. — не понял я. — Что это такое? — Я заменила ваше кресло на ортопедическое… — Мое кресло? — оглушенно повторил я. — Мое президентское кресло? Как вы могли… как вы посмели?! Катя искоса посмотрела на меня, видимо, проверяя степень моего негодования. Полагаю, что она сочла его недостаточным, потому что невозмутимо заявила: — Это кресло гораздо удобнее. — Удобнее? Я привычно схватился за мячик, но вместо него в мои руки попала белая баночка. — А это что такое? — спросил я, забыв, что нужно кричать. — Рыбий жир, — радостно ответила Катя, — очень полезно в это время года. — Знаете, Катенька, что было бы действительно полезно для меня, — начал я относительно тихо, но в её каморке зазвонил телефон, и Катя, извинившись, скрылась за дверью. Я швырнул бутылек с рыбьим жиром в мусорку, не попал и пошел за Катей. Она разговаривала с банком, стояла ко мне спиной, нервно теребила провод телефона. — Но ведь это только половина той суммы… Еще одно? Все, что можете? Хорошо, я подготовлю дополнительное долговое обязательство. Катя положила трубку, и её плечи опустились. Она задумчиво грызла карандаш и смотрела на телефон. — Половина-половина, — пробормотала она, — где же мы с вами найдем еще половину, а Екатерина Валерьевна? — Кать, — я подошел к ней и взял её руку в свою, — вы справитесь без меня? Надеюсь, в моей отсутствие все будет хорошо? — Я буду скучать, — машинально ответила она, все еще мысленно считая затраты на аксессуары. Потом опомнилась и руку свою отобрала. — Кать, вы будете скучать, я буду скучать, ну разве это хорошо? Не лучше ли нам было… — Не лучше, — ответила Катя и неловким движением руки смахнула со стола свой степлер-убийцу. Я взвыл и запрыгал на одной ноге. — Простите, — холодно сказала Катя и села за стол. — Верните мое кресло на место, — велел я и попрыгал к Малиновскому — жаловаться на свою жизнь.