Моя подруга Джен

Катя. Намертво прижавшись к Андрею, я кружилась в вихре самых разных эмоций. Это была и досада на себя — «Что же я так в него вцепилась-то?!», и благодарность за цветы, а еще больше — за то, что он сказал об этом Кире, и неприятный осадок — снова я стала виновницей их ссоры, и смех меня разбирал, стоило вспомнить лицо Андрея, когда я сказала ему, что он, в отличие от Дениса, только открытками меня и баловал. — Поехали пообедаем, что ли? — предложил Андрей. Я подняла голову и посмотрела в его близкие глаза. — Андрей Павлович, — ответила с легкой укоризной, — еще только десять утра. — Завтрак, Катюш? — немедленно предложил он, и глаза его стали туманными. О чем он сейчас думает, сомневаться не приходилось. Я вдруг ощутила приступ страшной, жгучей нежности к нему — за всё. За то, что он меня так хочет, и за то, что он за мной бегает и дарит цветы, и кричит на меня, и обнимает, и я каждый день ощущаю себя в центре Рождества. И мой личный Санта осыпает меня конфетами из бездонного мешка. Некоторые сладости, правда, пребольно бьют меня по макушке. И после того, как всё это завершится, никто не отнимет у меня этих воспоминаний, а сама я, добровольно, ни за что на свете не забуду, что однажды была столь желанна. — Андрей Павлович, — выдохнула я, приподнялась на цыпочки, поцеловала его в обе гладко бритые и пахнущие лосьоном щеки, вспышка изумления взметнулась в его глазах, но он тут же потянулся ко мне губами, решив ловить момент, а не выяснять, что за добрый дух в меня вселился, но я нырнула под его рукой и отдалилась. — Мне нужно… — сказала я, — куда-нибудь в другое место. И выскользнула из кабинета. Навстречу мне шли Малиновский и черноволосая модель, которая, кажется, когда-то была любимой любовницей Андрея. Андрей. Я еще не пришел в себя от внезапной смены Катиного настроения, когда ввалились Роман и Анжела. — Ну что, Жданыч, — довольно потирая руки, сказал Малиновский, — миссия выполнена! Наша девочка идет вечером на первое свидание с нашим мальчиком. — Ребята, а вы точно уверены, что Коля подпольный миллионер? — беспокойно спросила Анжела, — как-то не выглядит. — Месье Зорькин — будущее этой нации, — провозгласил Малиновский, потом принюхался и нырнул в Катину кладовку. Вернулся он оттуда слегка очумелым и оглушительно чихнул. — А что это за филиал мавзолея? — спросил Роман, скрещивая руки на груди и закатывая глаза. — Месье Зорькин — это горе то не горе, горе будет впереди, — буркнул я, — объявился Катин бывший. — Катин — кто? — вытаращил глаза Малиновский. Анжела недоуменно переводила взгляд с Романа на меня. — Катин бывший бойфренд, — ответил я. Малиновский задумчиво уселся на стул и подпер подбородок рукой. — Давай подведем итоги, — сказал он, — твоя Пушкарева крутит какие-то неведомые нам шуры-муры с Зорькиным, и Амура предсказывает им большую любовь. В это время появляется статуя Командора… то есть, бывший. А Андрюшу Жданова так переклинило на Пушкаревой, что у него контакты перегорели… Знаешь что, Жданыч… Что-то я в твоей Пушкаревой упустил. Не разглядел. — Пушкарева — это такая страшненькая, с красивой фигурой? — спросила Анжела и изобразила пальцами очки вокруг глаз. — Катя вовсе не страшненькая, — сказал я. — Еще и фигура! — сказал Роман. Получилось у нас одновременно. — Ладно, — сменил тему Малиновский, — а с глазом у тебя что? — Метил территорию, — хмыкнул я в ответ. — Опять молодец! — манерно произнес Ромочка тонким голосом, — наш пострел везде поспел! Фигаро здесь, Фигаро там! Катя. «– Вам холодно оттого, что вы одиноки, — ваш огонь не соприкасается с другим огнем. Вы больны оттого, что самые высокие и сладостные чувства, дарованные человеку, не знакомы вам. И вы недогадливы оттого, что предпочитаете страдать, но не хотите поманить счастье к себе, да и сами шагу не сделаете ему навстречу. Ваше положение особое, вы близки к счастью, вам стоит только протянуть руку. Все условия в отдельности налицо, достаточно одного движения, и они соединятся. Судьба разъединила их, но дайте только им сблизиться, и вы узнаете блаженство.» — Блаженство, — повторила я вслух. В конференц-зал время от времени долетали крики Малиновского и хохот черноволосой модели. Алевтина? Анжелика? — Предпочитаете страдать, но не хотите поманить счастье к себе, да и сами шагу не сделаете ему навстречу… — снова прочитала я строчку из книжки. — Что ты тут бормотаешь, молитву? — раздался за моей спиной язвительный голос. Я подпрыгнула от неожиданности и оглянулась. Это был Милко. Он бесцеремонно вытащил у меня из рук книгу и уставился на страницу. — «Хотела бы я знать, какие мысли бродят у вас в голове в те часы, когда вы сидите в гостиной, а все эти знатные господа мелькают мимо вас, как тени в волшебном фонаре? Между вами и ими так же мало сочувствия и понимания, как если бы они действительно были бесплотными тенями человеческих существ», — зачитал он, — Что это такое? Зачем ты это читаешь? Разве ты умеешь читать? Я думал, тебя учили только цифрам, а не буквам. — Страдать? Шагнуть навстречу счастью? — спросила его. — Что ты по мне гадаешь, как по гадальнику, — возмутился Милко и пошел прочь. На пороге он остановился. — Ради тебя, — сказал он вполне человеческим голосом, — никто и никогда не подвинется в сторону. Если ты думаешь, что будешь страдать и тебе это воздастся, то Жданов напрасно решил, что ты умная. Не воздастся. Никому не воздается. Человек обещал богу быть счастливым, разве ты не знаешь об этом? И это его единственное обещание всевышнему. И он закрыл за собой дверь.