Моя подруга Джен

Андрей. Терзаемый сомнениями, я брел к лифту. С одной стороны — мне очень хотелось увидеть изумление в Катиных глазах. С другой — укрыться от её гнева в мастерской Милко. Возле ресепшен стоял задумчивый Зорькин и покачивался с пяток на носки. Мария следила за ним с интересом. — Жданов, — сказал этот фрукт, завидев меня. — Мне надо с вами. Хам он, конечно, ни тебе здрасти, ни как поживаете, Андрей Павлович, но и мне надо было с ним. — Как новый офис? — спросил я уже в лифте. — Пустуе… Отличный офис, — бодро поправился Зорькин. — Опять штаны в комнате Пушкаревой протираешь, — осудил я его. — Да она запирается теперь, — пожаловался Зорькин, но его явно беспокоило что-то большее. В кафе он тут же заказал себе какой-то модный безалкогольный коктейль, уронил трубочку и пролил несколько ядовито-зеленых капель себе на свитер. — Уж не знаю, что вы там с Катькой в Лондоне сделали, — протирая себя салфетками пропыхтел он, — но вернулась она оттуда сама не своя. И замолчал, выжидательно. Черт его знает, может он и в самом деле думал, что сейчас я начну перед ним каяться. — Но она опять ерунду придумала, — не дождавшись ответа, продолжил Зорькин. — Я имею в виду — взять этого упыря себе в помощники. А он даже хуже вас, кажется. Он погрузился в раздумья. Наверное, мысленно взвешивал нас на весах добра и справедливости. — Кто вообще такой этот Денис? — спросил я. — Да так, — Зорькин сразу отвел глаза, — упырь и есть. Это как же вы Катьку обидели, что она с этим гадом решила договор заключать! Тоже мне, Фаустэсса. — Значит, Екатерина Валерьевна пытается этим вашим упырем вызвать мою ревность? — Ревность? — изумился Зорькин совершенно искренне. — Катька сумасшедшая, конечно, но умная. И всегда оценивала себя трезво. Тут нечто другое… Пока он подбирал слова, я думал о том, что Зорькин совершенно ничего не понимает в катях пушкаревых. И о том, какую бурю она способна вызвать. Р-р-раз! И я прыгаю, как цирковой пес через огненные кольца. А потом зализываю пропалины на шерсти и соображаю, как же меня так угораздило-то. Я даже к самому себе иногда ревновал Катерину. — Наверное, это как читать книжку при боли во время этих дней, — выдал Зорькин. Тут настала пора мне изумляться. — Что? — Ну когда сильно болит живот, Катька читает себе вслух, чтобы отвлечься. У неё так сильно сейчас все внутри болит, что ей нужен Денис, чтобы отвлечься на меньшее зло, чем вы. После этого разговора я ушел зализывать раны на производство. Я прямо-таки ощущал запах горелой шерсти. Мне нужно было прямо сейчас убедить себя, что в Лондоне я сделал всё правильно. И для этого я спустился в самое сердце «Зималетто», которое пульсировало стуком швейных машин, которое сочилось тканями и лекалами. Вот оно — самое дорогое. То, что нельзя потерять, ни за что, никогда. Я согнал с рабочего места хорошенькую швею и строчил себе строчку за строчкой, подгоняя под эту монотонность свой пульс. Как же сильно я ранил её снова? Вернувшись к себе, я столкнулся в дверях с Ольгой Вячеславовной. — Ой, — воскликнула она, окинув меня молодым, озорным даже взглядом, в котором мне почудились искры безудержного веселья. И тут же смылась с неожиданной для её возраста скоростью. Первое, что мне бросилось в глаза — это кружевная вязаная накидка на моем президентском кресле. Ажурная салфетка украшала и мой рабочий стол. — Катя!!! — от неожиданности заорал я, и мне послышалось, что в глубинах компании кто-то сдавленно заплакал или засмеялся. Слева от меня что-то шевельнулось. Я перевел взгляд и увидел, что стеклянные стены Катиной каморки с её стороны щедро зашторены. Это были розовые, совершенно девочковые тюлевые шторы с красными алыми бантами то тут, то сям. По бокам театральным занавесом угрожал моему спокойствию тяжелый бордовый бархат. Помесь стильного кабинета, борделя и бабушкиного домика в деревне — вот что сейчас напоминала эта комната. — Катя, — повторил я беззвучно, потому что горло у меня пересохло. Зазвенел колокольчик (колокольчик?!), и Катина дверь открылась. — Да, Андрей Павлович? — чопорно отозвалась она. Я бы не удивился, появись она в передничке. — Корвалолу мне… или что там от сердечного приступа пьют? — Валокордин, говорят, помогает. — Виски. Мне просто нужно выпить. Катя. Мы с Ольгой Вячеславовной здорово повеселились, украшая эту комнату. Для этого она, конечно, перетрясла все сундуки мастерской, время от времени с тревогой спрашивая, правда ли это приказ Андрея Павловича. «Правда, правда», — уверенно заявляла я, и Ольга Вячеславовна принималась за дело с новыми силами. На мой взгляд получилось до тошноты миленько. Тот самый концентрат дурновкусия, который Ольга Вячеславовна назвала «трендовым китчем» и добавила, что такое может себе позволить только президент модного дома, и никто другой. Жалко, что не нашлось шкуры тигра — бросить на пол у дивана. Если бы не Ольга Вячеславовна с её безупречным знанием, как можно сделать хорошо и плохо, я бы не смогла добиться таких потрясающих результатов. У Андрея было очень выразительное лицо. — А это? — только и спросил он, вяло махнув рукой на стену. — Брюллов. «Итальянский полдень». Репродукция, — подсказала я. — Репродукция, — повторил Жданов, рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Я подумала и налила ему виски. — Валокордин, Андрей Павлович, — протянула я стакан. Жданов поднял голову, обхватил лапищей мое запястье, поднес стакан в моей руке к носу, понюхал и сморщился. — Катя, вы меня хотите убить, скажите мне правду? — Вам не понравилось? — горестно вопросила я. — Вы так здорово всё придумали с моей кладовкой, что я просто не могла не ответить взаимностью… — Кать, — он забрал свободной рукой у меня стакан, и прижался щекой к моей ладони. — Кать, — он поцеловал мою руку, — Кать, там в Лондоне… — Не надо, — испуганно сказала я, пытаясь забрать свою руку. — Там в Лондоне я поступил с тобой плохо, — продолжал Жданов. Вместо того, чтобы отпустить мою ладонь, он придвинулся ближе, обнял меня за талию, прижал к себе, высоко запрокидывая голову. — Да отпустите вы меня! — Я не могу потерять компанию, слышишь? Просто не могу. — Конечно, — я, наконец, змеей выскользнула из его рук, отступила назад. — Вы не можете потерять компанию. Я знаю. — Жданыч! Я же тебя целый день ищу! — в кабинет ворвался Малиновский, с разбегу пробежал еще несколько шагов и замер с занесенной ногой и вскинутой рукой. — Это же Брюллов, — сказал он охрипшим голосом. — Репродукция, — подтвердил Жданов. — А что, — поставив ногу на пол проговорил Малиновский, — это отличная идея, Жданыч. Плюс сто к защите от Воропаева. Потому что, как только он увидит ЭТО, он больше никогда не захочет себе ни президентское кресло, ни президентский кабинет. Тень кружевных салфеточек будет преследовать его до самой могилы. — Пока еще, — ядовито ответил Жданов, — это мой кабинет и мое кресло. И если я захочу, я еще и сову из макраме на стену повешу. — Ой, — сказал Малиновский.