Моя подруга Джен

Андрей. — Андрей, что это? — Творческий кризис, — с готовностью объяснил я Кире, любовно разглаживая кружевную салфетку на своем столе. — Смена обстановки. — Любопытно, — сказала Юлиана, прохаживаясь по моему кабинету, как по музею. — Очень любопытно. Жаль, что я не сексопатолог, а то бы могла написать диссертацию, основываясь на этом дизайне. — Правда? — заинтересовался я, невольно поглядывая в сторону густых занавесок, за которыми пряталась от меня Катя. Я мог бы поклясться, что она подслушивала. — Кружева — это символ невинности, девственности, чистоты, — как бы про себя рассуждала Юлиана, — в то время как бордовый бархат прямо намекает на некое грехопадение. «Итальянский полдень» нам говорит о тягучем любовном томлении, о намеке, о предложении… Андрюша, если бы всё это было рук женщины — то я бы сказала, что она подавляет в себе неистовую страсть, прикрываясь от неё ненадежным тюлем. Это сексуальный вызов под густой фатой. Но что это говорит о таком мужчине, как ты? — Что? — хором спросили мы с Кирой. — Что жениться тебе надо, батенька, — ответила Юлиана и захохотала. Катя. — Ну вы слышали, Катенька, — с порога заявил Жданов, не успев закрыть дверь за своими посетительницами. — Неправда всё это, — ответила я сразу, но густая краснота и не думала покидать моих щек. Как только прозвучал диагноз Юлианы, я всё пыталась успокоиться, укоряя себя за такой размах — хотела как хуже, а получилось, что все на свете теперь рассуждают о моем «грехопадении». — Может и неправда, — согласился Жданов, распуская завязи на тяжелом бархате. Свет из его кабинета исчез за упавшими портьерами. Осталась только моя тусклая настольная лампа. — Что вы делаете? — возмутилась я, примериваясь, успею ли первой дотянуться до выключателя и врубить верхний свет. Жданов проследил за моим взглядом и отрицательно покачал головой. — И не думайте даже, — предупредил он, — Катюш, а свечами вы не запаслись? — День на дворе, — напомнила я, прижимая к себе толстую папку как щит. — Может и день, — снова согласился Жданов, — но не здесь. Здесь, благодаря вашим стараниям, полутьма и сексуальный вызов под густой фатой… — Как вы запомнили всё это?.. — А вы разве нет? — мягко ответил он, подходя ко мне ближе. В нем сейчас была какая-то кошачья упругость, пружинность, словно еще секунда — и он прыгнет. Он был страшно возбужден, вот что. Я ожидала гнева, крика, ярости. Я ожидала, что он будет так же сердит на меня, как я была сердита за свои стеклянные двери. Но вместо этого Жданов перешел в наступление, и его глаза мягко мерцали в тусклом свете, на лице появилась вполне характерная плотоядность, и отступать мне было некуда. Андрей. Катя сделала шаг назад и еще шаг, пока не уперлась спиной в стену. Я медленно приближался к ней, по дороге наклонив настольную лампу еще ниже, чтобы света стало еще меньше. Катя прерывисто вздохнула, и я понял, что дела у меня совсем плохи. Не так чтобы до этого всё было под контролем, но прямо сейчас в моем горле рождалось рычание, пальцы подрагивали от нетерпения, губы начинали гореть в огне. Еще шаг, и я поцелую Катерину. Еще шаг — и я прикоснусь к её шее, проведу кончиками пальцев по теплой коже. Еще шаг — и я начну расстегивать эти крохотные пуговицы на её блузке одну за другой. Я смотрел в её лицо — как метались вверх-вниз ресницы за блеском очков, как вырывалось дыхание из полуоткрытого рта — неровное, громкое. Еще шаг. Я снял с неё очки и положил их в карман своего пиджака. Свои очки я засунул в другой карман. Катя зажмурилась в надежде укрыться за веками. Я провел рукой по её лицу, убирая прядки волос. Шепотом попросил: — Посмотри на меня. Медленно, пугливо, она открыла глаза. В них метались длинные тени, полыхало зарево пожаров, сменяли друг друга закаты и рассветы. Больше всего на свете я боялся, что она снова оттолкнет меня, но Катя стояла неподвижно. Катя. Нужно было бежать — бежать сию секунду и как можно дальше. И я дала слово, что побегу — но только минуту спустя. Я так хотела, чтобы Андрей быстрее меня поцеловал, что едва не подалась ему навстречу, но испугалась остаться без надежности стены за спиной. Это всего лишь остановка в пути. Краткая передышка. Я отдохну и снова подниму свой меч. И Андрей поцеловал меня — медленно, нежно, едва касаясь губами моих губ, очень осторожно, как осторожно кошка трогает лапами свою жертву. Она набросится, конечно набросится, и оставит от птички лишь пух и перья, но первые её прикосновения игривы и осторожны. Еще один легчайший поцелуй, и нетерпеливый вздох вырвался из моих губ прямо в губы Андрея, и тогда он навалился — горячий, тяжелый, жадный. Его широкие ладони — одна на шее, вечная тяга удержать меня любой ценой, животный жест захвата, другая ломала пуговицы на блузке, и ощущение своей полной беспомощности и торжества одновременно. Пьянящее ликование, вот ради чего всё на свете. В одну секунду я стала всесильной и смелой, я могла, что угодно — отвечать на его поцелуи и целовать самой, прижиматься к нему еще сильнее, буквально вплавляться каленым металлом, могла отстраняться, помогая ему справиться с моей блузкой, всё могла. Андрей. Я все-таки добрался туда, куда там стремился — два полушария пышной груди, прикрытые простеньким лифчиком. В глазах потемнело, и я отказался от глаз. Перешел в мир осязания, в мир обоняния, в мир, где Катя Пушкарева обнимала меня и предлагала все богатства на свете. Её длинная юбка в моих руках, выше и выше, в паху уже налито свинцом и пульсирует. Кровь бьет словно молотом, громко, на весь мир, стучит мое сердце. — Хватит. Я отказался от зрения и готов был отказаться от слуха, я не мог остановиться, и никто бы не смог на моем месте, я уже разогнался за 150, и длина моего тормозного пути составляла целую ночь и целую жизнь. — Андрей… хватит. Не требование — мольба. Тихий стон. Беспощадный в своей жестокости. — Катя, я… Я взял её на руки и вместе с ней рухнул в кресло. Хватал воздух ртом. Едва не плакал от разочарования. Катькино дыхание выравнивалось. Она уже хлопала меня по карманам, ища свои очки. — Кать, ты убьешь меня, — сказал я, откидываясь назад. Она пригладила волосы, застегнула блузку, спрыгнула с моих колен. Вздернула нос повыше. Андрей. Он сидел прямо передо мной — красивый, помятый, совершенно жалкий. Катин бывший. — Я дам вам работу, — сказал я, — в любом из филиалов Зималетто, кроме московских. Хотите, я отправлю вас в Прагу? Но вы расскажете мне — что между вами и Катериной произошло. Всю правду. Я слушал его долго и молча. О том, как он ухаживал за ней и смеялся. О том, как спал с ней — и терзался. Как целовал — и сходил с ума от неприязни. О том, как он ломал мою Катерину день за днем, пока почти не поломал. — Только одно, — сказал я только, — никогда не показывайтесь больше Кате на глаза. Никогда. Денис улетел во Владивосток. Я лично посадил его на самолет. Катя. Я уже почти спала, когда позвонил Жданов и попросил встретиться на пять минут. У него, сказал он, было срочное дело. У Андрея был такой голос, что я не стала спорить. Страшный у него был голос. Как будто он вернулся с похорон. Тихонько, чтобы не разбудить спящих родителей, я нырнула голыми ногами в сапоги, накинула куртку прямо на ночнушку и открыла дверь. Андрей шагнул через порог и сразу обнял меня — крепко, сильно, почти больно. Так мы и стояли в моем коридоре глухой ночью, и я ничегошеньки не понимала. Андрей. Наутро меня ждал очередной сюрприз. Когда я вошел в своей кабинет, то увидел самый страшный из всех моих самых страшных кошмаров. В моем кабинете сидели Ларина, Анжела и Изотова. Приветливая Катя угощала их чаем и предлагала диетические печеньки. — Что за?.. — не понял я, остановившись на пороге. — Андрюша, — воскликнула Анжела приветливо. — А нас Катенька пригласила, — сообщила Лера так весело, словно никогда не лежала под Катеньким столом, сгорая от злости и стыда. — Сказала, что ты скоро женишься, — добавила Наталья. — Катя?.. — прорычал я довольно сдержано. — Организую вам мальчишник, — ответила она, — как ваш личный помощник. И вежливо улыбнулась. Я еще долго буду помнить Лондон, вот что означала эта улыбка. И Катя его тоже забывать не собиралась.