Моя подруга Джен

Андрей. Катя развела очень бурную деятельность, отправляя меня к алтарю. Не успел я выпроводить своих красавиц, глаза бы которых больше никогда не видели, как заявился Милко. — Андрюша, — сказал он, развалившись на стуле, — ты в своем уме? — Не уверен, — честно ответил я, разглядывая прикрепленный к списку дел гороскоп, где алым были обведены несколько дат. По мнению Павла Глобы, это были особенно удачные дни для бракосочетания. — Ты действительно думаешь, что великий Милко станет шить платья для подружек невесты? До этого момента, — хмыкнул он, — я одевал только подружек жениха. — Милко, что за бред? — В следующий раз, — наставительно произнес маэстро, — проси меня о таких услугах сам, а не подсылай свою оруженосицу. Как знать, если ты меня хорошо попросишь, то я могу и согласиться. — Так это Катя тебе сказала, что мне нужны платья для подружек невесты? От вопроса Милко отмахнулся, его терзала другая мысль. — Андрюша, — мягко сказал он, — а может тебе тоже под шумок пошить платье? Ну по старой памяти, Андрей! Катя. На меня навалились отчеты — все отделы их сдали одновременно, и я закопалась в цифрах и графиках, и это был прекрасный, упоительный мир, в котором всё было просто и понятно, прекрасно и логично, и где можно было спрятаться, как в чуриках, от всех проявлений странной ждановской симпатии. Боль, которая поразила меня в самое сердце, там, в лондонском отеле, уже притупилась. Целебным бальзамом на неё пролилась злость, и это было лучшее чувство, с тех пор, как я поняла, что люблю Андрея Жданова. Злость была сейчас совсем как Джен — верная моя подруга. Краем уха я прислушивалась, как у Андрея хлопала дверь — Милко, Кира, Малиновский, не зарастала народная тропа. Сквозь тюль было хорошо видно, как они мельтешили туда-сюда. Теперь в моей кладовке было гораздо светлее, чем прежде, и я уже не чувствовала себя нелюбимой сироткой, которую заперли в кладовке под лестницей. Кира, конечно, была крайне недовольна стеклом вместо стены: ей казалось, что я все время подглядываю за её Андреем, и приватность президентского кабинета, в котором прежде было так приятно целоваться, нарушена. Жданов появился в моем кабинете ближе к обеду: — А что происходит, Катенька? — спросил он, и я быстро посмотрела на него, чтобы оценить сильно ли он изволит гневаться или пока еще нет. Кажется, повелитель был рассержен, но недостаточно. — А что происходит? — спросила я, невольно растягивая гласные — так хорош он был в эту минуту, взъерошенный и эмоциональный. До взрыва было совсем близко, но Андрей сумел совладать собой и предложил, вполне мирно: — Катя, нам нужно с вами поговорить. — Конечно, — мигом согласилась я, — да вы присаживайтесь, Андрей Павлович. В ногах правды нет. — Не здесь, — поморщился Жданов. — Катюш, давайте поужинаем сегодня вместе. — Сегодня вечером вы очень заняты, Андрей Павлович, — отозвалась я. — Занят? Я? Да вы, наверное, шутите, Катенька! Чем же я могу быть занят, если вы еще не сказали мне «да»? — А у вас ужин с невестой, — сказала я, наблюдая за тем, как улыбка покидает его лицо. — В… — я заглянула в ежедневник, — в «Каляке-маляке», в восемь вечера. Киру Юрьевну я уже предупредила. — Не понял, — сказал Жданов, но, судя по тому, как сузились его глаза, всё он прекрасно понял. — Я заказала столик у камина, вам понравится, — и я зажала уши ладонями, но и сквозь них было прекрасно слышен крик «Да вы с ума сошли, Катя». Андрей. Кира была очень довольной, и моя пасмурность ей нисколько не мешала щебетать, как весенней пташке. Рим, Милан, Париж… Моя невеста активно планировала свадебное путешествие, куда я не собирался ехать даже под страхом смертной казни. А может Катька просто спятила, а я и не заметил? Злиться на неё не получалось — а я очень старался. Что-то сильно мешало как следует рассердиться на свою исполнительную секретаршу. Возможно то, что я сам ей сказал, там в Лондоне: «Хорошо, Катя. Идите». Сам. Никто меня не заставлял. Если бы я отказался от Киры тогда — то сейчас не испытывал бы эту смертную муку, слушая её жизнерадостное чирикание. Кира удивительно быстро забыла про все махинации с «Никамодой», как только уверовала в то, что они не мешают её матримониальным планам. Я чувствовал себя вовсе не женихом, а невестой, которая идет под венец по расчету. И бараном еще. Представив себе барана в фате, я фыркнул, и тут моя неугомонная Катерина нанесла мне новый удар. К нашему столику подошел скрипач, виртуозно мурлыкающий что-то романтичное, за ним двое официантов катили столик, на столике алыми свечами пылал торт-сердце, а в середине этого уродства красовалась надпись «love». Тут даже Киру проняло. — Андрюш, — спросила она, глазея на невиданный торт, — а что это за странные проявления чувств? Как будто я мог ей ответить на этот вопрос! Катя. Прикрываясь калькулятором, я осторожно заглянула в кабинет и с облегчением выдохнула: Андрея всё ещё не было. Этим утром он изрядно опаздывал — я уже успела кучу трудовых подвигов совершить, а его всё не было. Вечер удался? Расправив плечи и уверовав в свою безопасность, я полила фикус и кактус, которые появились в этом кабинете вместе с салфетками и портьерами, поправила без всякой нужды на столе Андрея расписание и зашла в свой кабинет. Прямо в пальто Андрей сидел на моем столе и болтал ногами. — Доброе утро, Катенька, — бодро приветствовал меня он. — Доброе… — прижав к груди калькулятор, согласилась я. — Как у вас дела, Катюш? — продолжал лучиться довольством Жданов. — Хорошо… А у вас? — Да что вы всё обо мне да обо мне? Вы-то как? — с чувством вскричал он. Мы напоминали двух идиотов, и я попятилась — вдруг это заразно. Жданов быстро спрыгнул со стола и настиг меня. С силой захлопнул дверь за моей спиной, загнал меня в угол. — Андрей Палыч… — растерялась я. — Спасибо за прекрасный вечер, Катенька, — перешел он на бархатные интонации, — вино, ужин, камин… Свечи! — его голос взлетел к потолку и разбился о крохотность каморки. — Лимузин, шампанское, ночная Москва… — Вам понравилось? — спросила я, и ощутила, как сердце зависло в воздухе, болтаясь на тонкой ниточке. Я стала почти невесомой в этот момент. — Очень, — признался Жданов и поцеловал мою руку. — Вы очень заботливый… личный помощник. — Вы можете выписать еще одну премию, — собрав все силы, усмехнулась я прямо в его лицо. Андрей. Я специально всё утро слонялся туда-сюда по Москве, а ноги сами собой пытались унести меня в «Зималетто», к Кате. Надо отдать ей должное — она играючи устроила мне худший вечер в моей жизни. От разгоряченной Киры пришлось спасаться бегством. Никогда еще в моей жизни не было такого, чтобы одна женщина пыталась настойчиво толкнуть меня в объятия другой. Катерина играла с огнем, но её это, кажется, ничуть не беспокоило. Раздраженный и оскорбленный во всех чувствах на свете, я провел целый день на производстве, пытаясь усладить свой взор всякими там моделями. Модели мой взор услаждать отказывались, какой от них прок, только ходят туда-сюда, что жирафы. Под вечер я приполз в свой кабинет и задумался, как бы мне выкорчевать Катерину из её каморки и увезти к седым снегам. И тут заиграл Мендельсон. Громко. И прямо из моего телефона. Вместо привычной мелодии вызова доносился торжественный свадебный марш. Пам-пара-рам, пам-пара-рам… — Катя! — завопил я, и не думая брать с трубку. — Катя!!! Она появилась не сразу. Я бы даже сказал, преступно медленно выплыла из-за своих занавесок и встала передо мной. — Сядьте, — велел я, указывая на кресло перед моим столом, — сядьте немедленно! Она молча села, глядя на меня с немым укором. Катя. Наверное, я перестаралась. Не нужно было трогать его телефон. Андрей Павлович как-то болезненно к этому отнесся. — Сядьте, — рявкнул он, сверкая глазами, — сядьте немедленно! Прекратите это немедленно! Просто сидите спокойно. И ничего — слышите — ничего не делайте! И молчите, ради всего святого! Я послушно села, не произнеся ни слова. Андрей откинулся назад в кресле и закрыл глаза. Дышал. В моей каморке зазвонил телефон и звонил, и звонил… — Катя, почему вы сидите? — спросил Андрей, не открывая глаз. — Ну возьмите, наконец, трубку! Я не пошевелилась. Андрей выпрямился и посмотрел на меня с новым интересом. — Вы издеваетесь? Я продолжала преданно смотреть на него и покорно ничего не делать. Как мне и было велено. — Екатерина Валерьевна, — громко спросил Жданов, — вы оглохли? Если Андрей Павлович и дальше будет так громко орать — глухота действительно вполне могла мне грозить. — Интересно, — сказал Андрей, встал и обошел меня по кругу. — Так и будете сидеть в этом кресле, будто вас приклеили? Я закивала. — Интересно, — повторил Жданов, потом сорвался в мою кладовку и вернулся оттуда с моей сумкой и пальто. Выглядел он так решительно, что мне стало страшно.