Моя подруга Джен

Катя. Когда я проснулась утром, то из окна лился такой яркий солнечный свет, что я вдруг вспомнила: вот-вот придет весна. И только потом — про все, что произошло накануне. Но при свете дня моя вчерашняя трагедия показалась не такой мрачной, и я сразу поверила, что все наладится. Папа обязательно меня простит. Повернув голову, я увидела спящего Андрея — он был по-утреннему небрит, взлохмачен, и даже во сне сурово хмурил брови. И еще он крепко сжимал мою ладонь. Вчера была пятница, а сегодня наступила суббота — вот почему за окном так светло, а наши будильники не сработали. У нас было еще два дня на то, чтобы успокоиться, собраться с силами и спокойно провести показ, а за ним и совет директоров. На котором мне не нужно будет (какое счастье!) представлять липовый отчет. Все всё знают — и мои родители, и родители Андрея, и даже Кира. Больше никакого вранья. Эта простая мысль неожиданно стала величайшим утешением в череде разного рода горестей и неприятностей. Я осторожно высвободила свою руку из лапы Андрея, нашла на тумбочке свои очки и встала с постели. Умылась и почистила зубы гостевой щеткой — россыпь упаковок лежала в шкафчике, пригладила волосы. Мой телефон остался лежать на кухонном столе, и он показывал половину двенадцатого. Мне кажется, никогда в жизни я так поздно не просыпалась. Прикрыв дверь, я позвонила маме — а трубку взял папа. В отдалении я услышала мамины возмущенные восклицания. — Ну вот что, Катерина, — сказал папа отрывисто, — пусть этот твой… сегодня ко мне приедет. Один. Сама пока не приезжай — я сгоряча такого наговорю, плакать будешь. — Пап! — Ну всё, — сказал он и повесил трубку. — Кать, что там? — очень близко спросил Андрей, и я, обернувшись, едва не стукнулась своим носом об его. — Просит тебя приехать, — ответила я, отступая назад. — Сегодня. Одному. — Добро, — отозвался Андрей и почесал колючий подбородок. — Кофе бы, — задумчиво сказал он. — Катя кофе варить не умеет, — напомнила я. — Да там пару кнопок нажать, — приободрил себя Андрей и подошел к кофемашине. Я заглянула за его плечо и насчитала там шесть кнопок, две круглых ручки и три краника. Андрей хмыкнул. — А… а зерна, кажется, закончились. Кать, давай так: я закажу тебе что-нибудь с доставкой, а пока ты завтракаешь, съезжу к твоему отцу. А дальше — по итогам нашей встречи? Он так официально сказал про итоги встречи, как будто ехал в банк, а не к моему отцу. Кажется, Жданов был совершенно спокоен, в то время, как всю мою маленькую дружную семью трясло и переворачивало. Мне захотелось позвонить папе и сказать, что да — во всем виноват Жданов, я тут совершенно ни при чем. Он воспользовался моей наивностью. — Не вздумай сказать, что это ты один виноват, — хмуро сказала я вслух. — Я тоже взрослый уже человек. — Катюш, да мы разберемся, — легко сказал Андрей и отправился в душ. Когда он вышел, я ждала его у порога — уже в сапогах и с пальто в руках. — Ты куда? — изумился он. — Отвези меня к Коле, — сказала я как можно суровее, — я позавтракаю там. Андрей. Отпускать Катерину к Зорькину очень не хотелось — мало ли что она там надумает. Может быть, решит у него пережить опалу, а этого допустить было никак нельзя. Хорошо бы вообще не выпускать её из квартиры и конвоировать из моей спальни до рабочего кабинета, а потом обратно, да только Катя ведь не оценит. Мысль о том, что она поселилась в моей квартире, со вчерашнего дня будоражила воображение. Это было так чудно и странно, и захватывающе, что казалось очередным сном. Никогда прежде я не хотел жить ни с одной другой женщиной. Мне не нравилось, когда у меня оставалась Кира, и своих подружек я старался приглашать куда-нибудь подальше от собственной берлоги. Я предпочитал короткие встречи, нейтральные территории и нетронутые упаковки зубных щеток. Идеально, когда очередная дама сердца растворялась в ночи, не омрачая собой мое утро. Но с Катькой… С Катькой всё было по-другому. Черт его знает, отчего. Может быть, всё дело в том, что я месяц за месяцем делил с нею один кабинет на двоих, и тонкая перегородка совершенно не мешала мне кричать «Катя» по любому поводу. Наверное, я так сильно привык к её постоянному присутствию, что теперь рабочего времени мне было мало. Хотелось, чтобы Катя была со мной по ночам, и даже — вот напасть! — по утрам. Это совершенно не походило на всё, что я знал про себя прежде, но и Катя выделялась из толпы своих предшественниц. Размышляя обо всем этом, я смотрел на неё — мрачно стоящую у порога со своим пальто в руках. Мне стало пронзительно жаль Катерину — маленькую, храбрую, несчастную. Кира ударила в самое незащищенное, самое больное место. — Ладно, — неохотно согласился я, — как хочешь. Надо купить продуктов тонну, чтобы у Кати было меньше поводов покидать квартиру. Катя. Как только Коля закрыл дверь в свою комнату, я сразу вцепилась в его пижаму и заплакала. Мне хотелось заплакать со вчерашнего вечера, но рядом все время был Жданов, а при нем никак невозможно было. Еще чего не хватало! — Катька, — опешил Зорькин, но на всякий случай обнял меня покрепче, — ты чего?! Андрей. Впервые на моей памяти Елена Санна не хлопотала по кухне. Никто не пытался меня накормить посытнее, подсунуть кусочек поаппетитнее, подлить еще компоту — собственного приготовления! На столе стоял графин воды и два стакана. Елена Санна, молчаливая и собранная, лишь открыла мне дверь и сразу исчезла в спальне. Валерий Сергеевич ждал меня на кухне, и не было ни следа былого дружелюбного гостеприимства на его лице. И чем-то неуловимым он мне напомнил утреннюю Катю. Наверное, тем, что они оба вчера осиротели. Я сел на самый краешек стула, выпил залпом два стакана воды и прокашлялся. — Я хочу сказать, что вчера Кира несколько исказила действительность. Вернее, очень сильно исказила. Катя никогда не пыталась шантажировать акционеров «Зималетто». Всё, что она делала, она делала исключительно по моей просьбе и с моего согласия. У неё никогда не было желания причинить вред компании… Ничего не изменилось в лице Валерия Сергеевича, и он мне показался не живым человеком, а фотографией. Или, скажем, иконой. Слова полились потоком, и я даже не пытался их придержать. — Катя очень преданный, очень отважный, очень умный человечек… Я никогда в жизни не встречал таких людей и даже не догадывался, что они существуют. Вы знаете, что однажды она ворвалась на мотоцикле на футбольное поле моего клуба в самый разгар игры?.. Я придумал эту «Никамоду» и заставил Катю зарегистрировать на свое имя, потому что никому не доверял столь же сильно, как ей. — А я говорила, — донесся приглушенный женский голос из коридора. От неожиданности я подпрыгнул и оглянулся, но Елены Санны не было видно. — Ваш… — Валерий Сергеевич с трудом произнес это слово, видно было, как оно мучает его: — ваш роман начался до создания «Никамоды» или после? Я остолбенел от такого вопроса. Человек-рентген буравил меня глазами и ждал моего ответа. — После… — едва слышно сказал я, чувствуя себя обнаженным, жалким, обугленным от такого взгляда. — То есть… Да не было у нас никакого романа, — сказал я, пряча за раздражением ужас от такого прямого вопроса. — Я просто бегаю за Катериной всё время, а она пытается держать дистанцию. Из-за этой свадьбы с Кирой, понимаете. Но свадьбы не будет. Вернее, будет, но не с Кирой. Я хочу сказать, у нас с Катей не какая-то банальная интрижка. Пошлый служебный романчик… Ничего подобного. Это совершенно другое. — Правда? — взволнованно спросили из коридора. — Не связанное с «Никамодой»? — спросил Валерий Сергеевич. Я выпил еще один стакан воды. — Я плохой руководитель, — сказал я, — я втянул Катю во всю эту некрасивую историю, и я прекрасно понимаю, что несу ответственность за её дальнейшую карьеру. И я… не самый лучший мужчина на земле. С вашей точки зрения, возможно, худший. Но я собираюсь заботиться о Кате и дальше, и мне кажется, что наша с ней жизнь… — Я собираюсь забыть всю эту историю, — прервал меня Валерий Сергеевич. От неожиданности я выпил еще один стакан воды. Хозяин дома крякнул и плеснул в графин еще — прямо из-под крана. — Катя у меня одна, и мне очень стыдно за то, что она натворила. Я считаю, что в этом только ваша вина, господин Жданов. — Только моя, — с готовностью согласился я. — У Кати смягчающие обстоятельства — неопытность, доброта, порядочность… — Как только вы оба исправите свои ошибки, — сказал Валерий Сергеевич. — Что? В — смысле?! «Зималетто» останется в залоге «Никамоды» еще минимум полгода, и я вовсе не уверен, что Катя выдержит ваше молчание так долго. Она очень переживает. И я могу привести её прямо сейчас — она ждет у Зорькина. Николя Зорькин, слышали про такого? Такой очкарик… Я нес всякую околесицу, потому что знал только одно значение слов «исправить ошибки», которые имели в виду отцы по типу Пушкарева, разговаривая с соблазнителями своих дочерей. — После того, как «Зималетто» снова будет принадлежать акционерам и после того, как вы женитесь на Кате, — сказал Валерий Сергеевич. Я вскочил на ноги и выпил воды — из графина. — Знаете, — сказал я, — я собирался жениться на Кире по причине внешних обстоятельств. Из-за какого-то давления, потому что для всех так было бы лучше. И мне не нравится, когда… Вернее, я не позволю ставить Катю в такое же жалкое положение. Я, конечно же, женюсь на ней — если когда-нибудь согласится, но не потому, что вы или кто-то другой начнет диктовать мне условия. Это никого не касается, кроме нас самих. И даже крохотное сомнение у Кати… Я не позволю. Я обнял графин и сел на табуретку. — У вас самая лучшая дочь на свете, — закончил я свою речь. — И мне жаль, что вы этого не понимаете. До меня медленно доходило, что я только что сказал Катиному отцу — кажется, я использовал глаголы вроде «не позволю». Дважды. И еще сказал, «никого не касается». — Так что мне сказать Кате? — спросил я. — Скажите, что я очень разочарован. — Упрямство — достоинство ослов, — страдальчески вздохнул коридор совсем тихо. — Я тоже… разочарован, — ответил я, понимая, что терять мне, в общем-то, уже совершенно нечего. Кажется, я окончательно все доломал. — До этого мне казалось, что вы любите очень Катю. Но вы больше переживаете за честное имя Пушкаревых. Уже в подъезде я понял, что так и ушел — без пальто, зато с графином в обнимку. Катя. Мы стояли с Колей во дворе — выгуливали меня после бурных слез. Я надеялась, что от холодного воздуха некрасивые красные пятна на моем лице исчезнут. Когда появился Жданов, Коля присвистнул. — Вы что, гражданин, ограбили Пушкаревых? — спросил он. — Ты спасался бегством? — спросила я. Жданов дико на нас глянул, потом ошалело вручил графин Коле и, подхватив меня под локоть, поволок в обход своей машины — к пассажирскому сидению. Мне стало страшно — кажется, папа перестарался. — Твой отец совершенно здоров, — сказал Андрей, усаживая меня в машину. — Где твое пальто? — Не знаю, — сказал Андрей, захлопнул дверь и задумался, закинув голову к синему весеннему небу. Коля покрутил пальцем у виска. Андрей постоял-постоял, потом снова обошел машину и сел за руль. — Что сказал папа? — Передал тебе привет, — буркнул Жданов. — Сказал, чтобы ты ни о чем не переживала. Кать, давай все-таки позавтракаем, уж вечер близится, а кофия всё нет! — А сердце? Сердце у него не заболело? — Кать, все хорошо. Честно. А графин Зорькин вернет на место. Правда, Зорькин? — Верну, — пообещал он. — Хоть и борюсь с искушением оставить такую ценность себе. Выглядел Коля так себе — ему очень хотелось, чтобы я пожила у него, а не у Жданова, но это было бы сложно объяснить его родителям. Сейчас он пытался представить себя таким же, как Андрей — при квартире и машине. — Ладно, поехали, — сказал Андрей, помотав головой. — Кать, среди сослуживцев твоего отца снайперов случайно нет? — Ну ты опять наговорил папе глупостей, — возмутилась я. — И потом надо купить тебе пижаму, что ли. Тапочки какие-нибудь, халат. — Ты меня в больницу собрался укладывать? — спросила я, ощущая неуместное веселье. Все было плохо — везде. Понятия не имею, как мне хватало совести веселиться. — И одежду в офис, — Андрей завел двигатель. — Ты же не можешь все время ходить в одном и том же. Где ты обычно одеваешься? Я помрачнела. — Ненавижу ходить за покупками, — сказала я. Андрей положил голову на руль и посмотрел на меня — долго и внимательно. Я чуть отодвинулась. — Все смотрят на меня, — объяснила я. — Как на чучело. — Хамы, — сказал Андрей с нежностью. Коля постучал в окно. — Я тоже хочу за покупками, — сказал он, — усыновите меня тоже. Андрей никак на него не отреагировал. — Потом мы купим две тележки продуктов, — сказал он мечтательно, — и поедем домой. — Зачем нам две тележки продуктов? Мы же не борцы сумо. — А завтра вообще не выйдем из дома, да? До меня очень медленно доходило, почему Жданов такой рассеянный. Мы же на полном серьезе собирались жить вместе? То есть, не на несколько ночей, а достаточно долго — по крайней мере, в разрезе пижамы и тапочек. От ужаса — а может быть не ужаса — у меня скрутило желудок. — Что? — спросила я потрясенно. — Мне надо снять квартиру. Нет, мне надо поговорить с папой. Я прямо сейчас поднимусь, позвоню в дверь и поговорю с ним. Андрей вздохнул, выпрямился и тронулся с места. Коля махал нам вслед графином. — Упрямство — отличительная черта Пушкаревых, верно? — спросил Жданов. — Меня тошнит. — Это от голода. — Я не хочу с тобой жить. — Напрасно. Я не храплю и не разбрасываю носки. Все остальное — пожалуйста, но только не носки. И обязуюсь выносить мусор. — Андрей Палыч, это какая-то дикость. С какой стати мне жить в вашей квартире, как печальной бесприданнице? — Кать, о приданом мы поговорим позже. Напрасно он это сказал — память о его нелепом предложении во имя «Никамоды» была еще свежа в моей памяти. Именно из-за этого я лишилась отца и дома. — Остановите на этом перекрестке я куплю газету «Из рук в руки», поищу себе комнатку в общежитии. — Кать, я последний раз видел еду сутки назад, — взмолился Жданов. — У меня в животе море воды, которое я выпил в твоей квартире. Мой центр тяжести сейчас далек от рассудка. Давай оставим все споры на потом. Очень тебя прошу. — Ладно, — сказала я милостиво. — Но у меня есть условие. — Говори, — вздохнул Жданов тяжело. — Мы будем есть то, что вы приготовите. — О, ради бога, — зарычал Андрей. — Я не умею готовить. — Купим поваренную книгу. Читать ты умеешь, я видела. — Хорошо, — сказал Жданов сердито. — Купим поваренную книгу и все, что ты захочешь. — Торт и вино. Я собираюсь пригласить женсовет к себе в гости. Вернее, к тебе. — Это еще зачем? — изумился Андрей. — Поплакать над моей горькой судьбой. Погадать на прекрасного принца. Спеть что-нибудь душевное вроде «каким ты был, таким ты и остался»… Может быть, даже вслух читать стихи: «Сжала руки под темной вуалью…» — Я понял, — прервал меня Жданов. — Нам же больше не нужно скрывать наши отношения, правда? Я могу рассказать о нашей великой любви девочкам? — Конечно, — согласился он и, вроде как, скрипнул зубами. — Почему мне кажется, что ты чем-то расстроен? — Нет-нет, — процедил Жданов, — я счастлив. — Это хорошо, — кивнула я, — твое счастье для меня важнее всего на свете. Ты не против, если мы немного переставим мебель по феншую? Амура большой спец в этой области. — Да что ты говоришь! Андрей притормозил возле супермаркета и повернулся ко мне. — Ты уверена, что не хочешь доверить наши желудки профессионалам? — Я в тебя верю, — заверила я его с чувством.