Лучший отец

— Да и не особо он болит… — упрямился Россия, держась за щеку и опустив взгляд в пол. — Что-то не припомню, чтоб ты говорил такое дома. — фыркнул грозный родитель, ожидая их очереди вместе со своим чадом. Утро началось с неожиданностей. Вместо того, чтобы пойти вместе с остальными в школу, Россия засел дома, пока отец искал свободное время на прием к зубному врачу. Вот и посоревновался. — Но я же чищу зубы каждый день! — обиженно всплеснул руками пацан. — И щелкаешь сладкое, как орехи. — Вообще-то я в меру… — Оно и видно. Младший выдохнул, нахмурившись и зацепившись за локоть руки ладонью другой. Тот откинулся к свежевыкрашенной в оранжевый стенке, отведя взгляд в коридор. У одного из кабинетов «пыток» стояла женщина в медицинском халате и, сунув руки в карманы, говорила с матерью плачущей девчонки через медицинскую повязку. Немного пугал факт, что всем будто бы безразлично, как буквально кричит девочка, заливаясь горькими слезьми до яркого румянца щек. Россия испуганно припустился, пытаясь спрятать лицо в красном галстуке. Союз, заметив негодование сына, выдохнул и похлопал того по плечу. — Не волнуйся ты так. Это только кажется, что там страшно. — А я и не боюсь… — Ты всегда так говоришь. Распахнулась дверь кабинета, из которого несло медицинским спиртом и пломбами. Этот запах перемешивался до невыносимой смеси, претерпеть которую могут лишь постояльцы-врачи. Россия, скривившись, отвернул взгляд. Отец упрямца тсыкнул и, мотнув головой с негромким:"Давай, пойдем», чертыхнул пацана, поднявшись, чтоб пройти к кабинету…шага два каких. Просто недалеко находился кабинет. Из помещения со смесью вышла девушка с мальчиком, который придерживал будто бы опухшую щеку. Россия, поднявшись по повелению отца, столкнулся взглядом с этим мальчиком, пытаясь выпытать у него глазами, что там и как. Пацан, поняв, что хочет от него русский, лишь прошепелявил вполголоса: — Бевэгиф. Единственного спасителя вытолкали в коридор, оставляя России только вагон и малую тележку из волнения и беспричинного страха. — Ну же, пойдем. Доктор уже ждет. — напомнил СССР, подталкивая сына к кабинету. — А знаешь, мне уже не болит! Прошло! Я лучше пойду, мне стих рассказывать надо! — пытался вырваться упрямый пациент, внутри которого все будто кричало, чтоб отец поверил. Но тот лишь вздохнул, тряхнув пацана и глянув в его глаза, впиваясь в них и не давая взглянуть куда-то, кроме как в свои. — Я что, растил труса? Резко все сжалось, и Россия замер, даже вдохнув вполовину. Стало стыдно. —…нет. — выдохнул он, все же опустив взгляд в квадратную плитку. Советский Союз, помотав головой, смягчился в тоне: — Я тебя даже понимаю. Я тоже боялся в свой первый раз, но после этого понял, что ничего такого нет. Это только на первый взгляд пугающе, сынок. — Правда? — немного успокоился младший. Но их перебил врач, уже распластавшийся по проему двери и натягивавший на руку перчатку: — Ну, что стоите? Давайте мне сыночку-корзиночку, и я подправлю ему его зубики! Тики-таки, давайте-давайте! Сведя взгляд на докторе, те недоуменно охнули. Союз уже даже и сам передумал. —…хотя ты в чем-то прав. — Эй! — недовольно отозвался русский. — А зачем меня тогда заставлял? Раз так, то деваться уже некуда! Русские…! — подзабыв коронную фразу, запнулся на вдохновительном акте пациент. —…ээээ… Типа, ну… Не сдаются! Вот! Мальчик, пусть и неуверенно до сих пор, обошел опешившего отца и вошел в кабинет, дверь которого ехидно хихикающий врач закрыл, когда надел повязку. Союз сел обратно, проклиная самого себя за то, что вообще выбрал этого врача. Прокралась в бурю и мысль, что если этот грязный паршивец хоть пальцем тронет Россию, он сперва сотрет его ухмылку с его ехидного лица, а потом сошлет к Сибири*. Прошло долгих двадцать минут, в течение которых СССР сидел как на иголках. На собраниях так не сидит, как на «спектакле» второстепенной ролью приема у стоматолога. Наконец его каторга закончилась — отворилась дверь, и на пороге явился сын, даже немного улыбаясь. Те переглянулись. — Ну что, страшно было? — подстрекнул пацана отец, даже хитро улыбнувшись. Как и Беларусь. Точнее говоря, Беларусь улыбается так же хитро, как и отец. Они-то умеют придумать что-то несуразное. — Только на начале… А потом нормально. — признался русский, неуютно потерев шею. — А болит? — Уже нет. Но сказали, что у меня пломба еще не за… — тот попробовал вспомнить, что за слово употребил зубной. Даже для свежести памяти тюкнул языком зуб с невкусной пломбой, похожей на утрамбованный песок, обработанный мрамором. —…зафиксирована. Вот. И потому мне нельзя есть три часа. — Не поешь в школе? — догадался Союз. Тот кивнул. — Ну, ничего страшного. Я оставлю тебе чего-нибудь. — А другие не съедят мою еду? — Я оставлю записку. К тому же, будь первым во всем! Тогда никто и куска не тронет. — смотивировал сына СССР. Тот засмеялся. — Хорошо, пап. Я прибегу быстрее всех.

1936 год.

Пока тот шел на работу, задумался о том, что делать с Германией. На уступки не идет, с каждым днем крепчает его коварство… Ну ничего не придумаешь против этого гада! Все бьется, мечется эта мысль в голове, аж больно. И рядом одна маленькая появилась. Что надо бы дочке купить куртку. Хорошую куртку, а то из своей лучшей она уже выросла. А холодно русской зимой — зуб на зуб не попадает! СССР удивился жутко, как он вообще пришел к этой цепи размышлений. Впрочем, времени искать ответа на этот вопрос нет. Тот, нагнувшись к двери, услышал едва понятное бормотание и легонько пихнул дверь от себя. Присутствующие разом глянули на Союза, замолкнув и сжавшись. Смотрели те так дико, будто бы он кусок свежего мяса с кровью в снегу, а они хищники, не евшие уже как приличную отметку времени. Те даже медленно придвигались к своей добыче, чтоб загрести побольше. Миром правит тот, кто не нуждается в других больше всего. А избавиться от зависимости можно, имея свой кусок пищи. СССР, стоя где-то около двери, попятился назад, хотя и не выражал испуга. Неправильно будет даже сказать, что он его почувствовал. И интуиция диктатора не подвела. Дальше те почему-то не захотели. Уж очень сложно сейчас жить при мысли о скорой гранате из окна. Те посели обратно, опустив пустые взгляды. Это жутко. Это бесчеловечно. Это выглядит очень бездушно. Отличный вариант против того, кто попытается напасть. Напасть на безумца, да еще незнакомых повадков — самоубийство чистой воды. Если только безумец не нападает с другой стороны. Однако, среди таких отчужденных были и обычные лица. Венгрия, Румыния и Болгария будто бы двигались, как и остальные, но уж страшно фальшиво. Они за профашизм. Предатели. Финляндия выражал ровное спокойствие, почти что лежа на стуле и глядя в окно. Ему немец не страшен. Казалось, никто, фактически. Мирный, но подозрительный. Идеальный вариант против любого врага. О других, считай, незнакомцах покончено. Шоркались они, шоркались, и пусть шубуршат себе в кучках. Делов-то. — [Совет!] — донеслось сверху с привычным картавым акцентом. Союз, резко мотнув головой по направлению — даже в шее закололо —, кратко кивнул самому себе и свернул к подъему на верхний ряд. К французу, что сидел почти что у окон актового зала. Тот быстро подсел, безмолвно кивнул, мол, «ну, что там?». — [Совет, спасибо.] — умиротворенно приложил к груди ладони Франция. — [Я очень тебе благодарен.] — Болит? — мотнул Союз в сторону пластыря, красовавшегося на бледной щеке. Будто бы опустил вступительную благодарственную речь. Русским не нужны слова, им нужно подтверждение. Социалист, не поняв должной менталитету заботы, сперва опешил, потерев тот же пластырь. Но после дошло, и тот махнул рукой: — [Мелочь. Стерплю. Восстанавливаемся потихоньку. Ты лучше скажи: что мне сделать, чтоб отблагодарить тебя?] СССР, опустив сосредоточенный взгляд в пол, еще больше насупился. Ничего толком и не нужно было ему от француза. Разве что… — Мне просто нужны новости. Раз на раз, часто не нужно. — [Вот ты как…] — приподнял бровь Франция, состроив осуждающий взгляд. Ну не верилось ему, что русскому так мало надо. — Потом окупится. Оно всегда так. — [В чем-то ты прав…] Оба вздохнули на удивление синхронно. Только социалист — от упрямства русского, а СССР — от надоеды-союзника с его глупейшим благодарством. Удивился лишь француз. Эх, не похожи они, все-таки. — [Ну, раз тебе информация нужна, — махнул тот, — то слушай.] — О! — разгоряченно хлопнул Союз в ладоши, растерев их друг о друга для разогрева. — Пошло дело! Ну, наяривай! — [Да тише ты!] — шикнул вполголоса европеец, пихнув Союза под бок, чтоб тот согнулся и притих. — [Мы ж не одни!] — Виноват… — покаялся коммунист. — [В общем, я закончил войну, а Испания начал. Чувствую, что начнет. У него уже Народный фронт выборы выиграл.] — Фашисты все не уймутся… — [А где им уняться?] — Ладно, — кивнул СССР, — придумаем что-нибудь. — [Нам бы вашу смекалочку.] — Вы с нашей помрете быстро. — [Почему это?] Союз опустил взгляд, как-то загадочно улыбнувшись. — Да так, мысли вслух. Сказать, что Франция не округлил глаза, — ничего не сказать. Русские — народ непредсказуемый, в какие бы времена ты не жил. — [И еще.] — решил опустить это Франция. — [Рейн захвачен. Теперь договор уничтожен в пух и прах.] — Вот черт… — ругнулся СССР, грозно сдвинув брови к переносице. — [Берегись. Они могут выдумать все, что угодно. Это мы пока на свободе.] — Поживем — увидим. — откашлялся Союз, уже слезая со своего места. Все, что ему нужно, он получил. К счастью, долго засиживаться здесь не пришлось. — [Помни про Лигу Наций!] — кинул на прощание Франция. — Чтоб еще этим голова болела… — фыркнул тот, спрыгнув на пол и свернув в коридор.

Этот же год. Рубеж.

Достопочтенно возвышался Рейх, блаженно глядя на всю ту разруху, которую успел натворить. Хаос для него — своеобразный Рай, который по кирпичикам можно перестроить под свои правила. Тот еще минуту поглазел в огромное окно высоченного здания и обернулся на присутствующего. — [Как приятно понимать, что скоро весь мир поплатится за то, что с нами сделал…] — жеманно пролепетал он, глядя на Японию. Империя хмыкнул так, как улыбался Германия. Плохие привычки быстро приживаются, ведь запретный плод сладок. Настолько сладок, что сводит с ума. — [Никак не по-другому, Рейх-сан!] — [Ты уже начал действия?] — [Приступил к выполнению.] — [Обожаю, обожаю торопящихся людей!] — захохотал немец. Шире улыбнулся его союзник, сжав от удовольствия пояс, стягивающий рубаху. — [Они знают, что делают, и делают это неожиданнее всех.] — [Италия-сан уже поверг Грецию?] — [Они оказались жилистее, чем мы ожидали. Но если и не подчиним — ослабим. А ослабив — подчиним.] — [Браво! Слава Рейх-сану!] — часто-часто захлопал в ладоши Япония. Нацист, фальшиво засмущавшись, закланялся: — [Ценю это, ценю, друг мой!] Те захихикали, и Германия присел за свое место. Тот бы и продолжил хихикать вместе с приятелем, но плавно смолк. Созревал план в его помутненной пагубным желанием власти голове. Японец вскоре тоже стих, опустив взгляд в пол, но продолжая держать приподнятые уголки рта. Они же, как-никак, властвовать собираются. — [Что еще мне расскажешь? Что за мед будет для моих ушей?] — спокойно спросил немец, но не оставляя надменного тона. Так, для эффекта. Тот поставил локти на стол, сцепив пальцы между собой, и неспешно положил подбородок на эту сцепку. Голова порой не выдерживает всех тех мыслей, что бьются о ее стенку и мечутся внутри, потому, чтоб не упала, приходится придерживать. — [О, новости есть!] — закивал фашист. — [Ну же, поласкай слух!] — прощебетал немец, ерзая, чтоб устроиться поудобнее. Правда, прощебетал, будто бы ворона прокаркала четырежды. — [Китай пал над войсками Великой Японии. Их регион теперь наш!] — четко выговаривая каждое слово, даже отчеканивая — акцент, товарищи! —, похвастался Империя. — [Что ж ты тянешь все? Рассказывай, рассказывай! Я не успеваю словить момент, чтобы обвожделиться!] — обиженно и злостно фыркнул немец, оскаленно изогнув линию рта. — [Там, Рейх-сан, наилучший район! Они без него ничего нам не сделают!] — [Наконец-то!] — тяжко выдохнул Германия, возбужденно растянув ухмылку и сведя глаза к переносице, явно получая желанное удовольствие. Так забавляло это немца, так забавляло! — [Мне продолжать?] — немного усомнился брат по идеологии, странновато глядя на вышедшего из-под контроля собеседника. Ух, поехавший… — [Да конечно же, дубина! Быстрее, пока я не остыл!] — [Мы захватим сперва Китай, потом Монголию, Северную Корею и Южную, а потом примемся и за США.!] — явно не увернее окончил японец, даже прикрыв одно веко, чтоб не увидеть того позора, из-за которого бы честь самурая подкосилась под окровавленным лезвием в животе. — [Господи, шикарно!] — взвизгнул Германия, откинувшись на спинку стула и начав дико хохотать. Империя мысленно проругался от подобного зрелища. Но недолго пришлось ему лицезреть подобную похабщину — немец, сбавив обороты, кое-что понял во время акта блаженного смеха. Однако, тот все еще весел и бодр. — […погоди-ка. Китай?] — [Китай, Рейх-сан!] — [Он ведь как брат СССР, нет?] — [Не кровные. По идее, разве что.] — [Да плевать на идею!..] — разительно подутих Рейх. Они уже сталкивались раз, но толком изучить друг друга не смогли. По крайней мере, не успел провести анализ именно нацист. Тот отвел взгляд, потирая подбородок от раздумий, закравшихся далеко-далеко. Набежала мысль, что Союз будет мстить. А каков он бою — черт его знает. Свежий, не проверил еще никто, кроме его же. — [Интересно, что это за птах…] — даже загадочно промолвил Германия, после чего глянув на Японию. Тот, в свою очередь, смотрел на лезвие своего кинжала, пытаясь удостовериться, чистое ли оно или нужно лишний раз протереть. Рейху нужно было внимание: — [Ты не знаешь?] Японец, немного опешив от заданного вопроса, убрал холодное оружие и положил руки на колени. — [Чего?] — [С кем русский воевал? Империя мне не интересен, нынешний другой совершенно.] Фашист, похлопав глазами, приподнял бровь, недоуменно глядя на того. Япония, отведя взгляд куда-то вверх, призадумался, хотя толку от этого мало. — [Больше--] — [Нет, нет и нет!] — ударил кулаком по столу перебивший нацист. — [С кем еще?!] — [Ни с кем, Рейх-сан. Новенький же.] — [Мне тоже лет мало, но я что, сижу на месте?!] — [Нет, Рейх-сан.] — поняв, что это скорее монолог с элементами диалога, чем диалог, отметился Японская Империя. Немец, вскочив с места и начав метаться туда-сюда, стал что-то бормотать, при этом, похоже, и сам не разбиравши, что он там шпарит. Японец почему-то подумал, что лучше бы он продолжил захват, а не торчал здесь с каким-то полудурком. Что у него в голове творится — одному ему известно. Бог таких людей не посещает. Наконец нацист замолк, застыв на месте и издавая лишь тихое, но явно сбитое энтузиазмом идеи дыхание. Япония, глянув на того, поправил каску. — [Рейх-сан…?] — […раз он ни с кем не воевал…] — медленно подытожил немец, но громче, чтоб Империя услышал. — […значит, армией хвастать не хочет. А как хватать тем, чего нет?] — тот вновь оскалился от собственной гениальности. Германия обернулся к союзнику, все еще искряще скалясь, прищелкнул пальцем: — [Совет безвреден! Абсолютно!] — [Даже и удовольствия не получишь, захватив его территории.] — дополнил фашист, привстав со стула и улыбнувшись величием злой стороны. — [Именно, друг мой!] — поправив красную повязку на руке, согласился с дополнением нацист. Те подошли друг к другу и тепло — как им казалось — пожали друг другу руки. — [Совет слаб, и других потом потянет за собой!] — еще раз прикрепил факт — как он думал — Япония. — [Это гениально!] — согласился Германия, даже взяв руку того и начав трясти вдвое сильнее. Фашист, отстраненно глянув на пожатую руку, попытался ее выдернуть, но уж слишком сильно сжал ее Рейх. — [Интересно, кому достанется этот лакомый кусочек? У русского-то страна большая!] — мечтательно глянул в потолок Германия, закончив трясти руку. Но отпустить не подумал. — [С кем столкнется — с тем пусть и воюет. Все равно захват обеспечен.] — продолжил убеждения Японская Империя, потому что понял, что это очень помогает ему в освобождении его руки. Крепкая у немца хватка! — [А давай.] — согласился нацист, прищурившись. — [Может, даже оба попробуем этот «пирог».] Тот надменно захихикал, явно желая, чтоб и Япония понял шутку. Но фашист стоял как истукан. Немец, быстро перестав, поджал губы, в меру презрительно глядя на него. — […пакт?] — задобрил того Япония. — [Какой пакт?] — удивился Германия. — [Антикоминтерновский. Чтоб даже всех сразу, под одну гребенку!] — [А неплохо… И звучит угрожающе. Мне нравится!] — закивал немец, расширив улыбку и наконец отпустив руку фашиста. Империя, выдохнув, потер ладонь, что успела изрядно вспотеть от такого протяженного рукопожатия. Германия, подойдя к столу, выхватил бумагу и ручку — тяжелую, черную, свою любимую — и, начеркав там условия пакта, поставил подпись. Немец поднял лист перед собой, к окну, чтоб вдоволь налюбоваться красотой своей каллиграфии, а после уже и подозвал Японию. Тот, подскочив и выхватив листок с ручкой, согнулся к непривычно высокому столу и оставил пару закорючек на месте подписи. " [И все же…] — подумал немец. — [У меня красивее.]» Отдав договор и уже выскочив из кабинета нациста, Японии как след простыл. Впрочем, это на руку немцу. Тот, увлеченно начав искать очередную рамку для договоров, начал напевать себе что-то под нос. Нашлась только рамка из какого-то светлого дерева, но это даже лучше. В ней договор будет выделяться среди других в темном облачении. Германия, покружившись с прижатым к груди договором, подошел к стене и аккуратно повесил рамку на гвоздик, заранее прибитый к стенке. Как же он выделялся…

Тот же год.

— Вы второй в списке! — объявил новостник. — В каком списке? — удивился СССР, снимая шапку-ушанку и вешая ее на крючок. Только-только пришел, явился-таки, а уже шквал информации. — По промышленности, товарищ! Это ж надо так подняться! Союз, опустив взгляд и приподняв бровь, решил хоть как-то разобраться в этом. Невольно вспомнились работяги в саже и спецформе. А среди них —товарищ Стахалин. Мужчина подтвердил: — Стахалин проработал 14,7 нормы, тем самым взбодрил и других. У них движение! Движение, представляете? Надо же так замотивировать народ. — Наши могут, подгони только огня в глазах. — пропустил смешок СССР, улыбнувшись в один уголок. Тот сел на место, начав что-то искать, и то тронет стол, то развернется к другому концу, то под бумажку заглянет и на саму бумажку тоже. Ну не сидится на месте! Но новостник продолжил: — Вам что, не интересно, кто первый? — Я, товарищ, — вздохнул СССР, — очень надеялся, чтоб мы хоть пятыми были. И я верю в русский народ, не обессудьте! — Чего пятыми-то? Мы и на первое вполне претендуем. — тот оперся о стол всей рукой. — Первое первым, а надо быть реалистом. У других стран было время, чтоб настроить станков и освоить двигатели, а мы в империи сидели, крепостное право отменяли. В церковь, вон, ходили. Не дело это. — Союз раздосадованно махнул рукой и отвернул голову, мол, «позор какой». — А Вы прогрессивен. — Служу народу.  — Так не хотите узнать, кто первый? — не унимался новостник. — Черт с Вами, валяйте. Может, интересно станет. — Штаты, товарищ. Только они! — Интересно не стало. — почти по слогам протараторил Союз, разведя руками на столе, что ранее были сцеплены в замок, и пожав плечами. Чтоб смешно стало послу от его же рвения. Или хотя бы стыдно. — Почему это? — Я зря, видимо, распинался про время. Тот то ли обиженно, то ли наигранно обиженно вздохнул, похлопал глазенками, чтоб этот человек хоть немного подумал, прежде чем говорить очевидное. Мужчина, поправив галстук, откашлялся. — Прошу прощения, товарищ. — И Вам не хворать. — Есть занимательная новость. Вам она понравится. — Таки понравится? — наигранно удивленно отодвинул какой-то документ СССР, к изучению которого хотел приступить, только пропустит тот тишину. И вновь придвинул. Пусть болтает, лишь бы не мешал. Тот даже не глянул на госслужащего и просто погрузился в чтение, ворочая ручку меж пальцев, чтоб хоть какое-то движение было, ведь движение — жизнь. — Это очень приятная новость. Ваша Конституция принята. Советский Союз, привыкши, что от него можно было бы услышать что-то пустое и просто продолжить работать, игнорируя его сплетни, положил ручку так, будто бы пытался вдавить ее в стол. — Продолжайте. Новостник улыбнулся. Наконец-то чем-то занял. — Все равны теперь в стране. И будут равны. И пролетариат заживет теперь, ух! Законы ведь утверждены! — И теперь они мне настоящие сыновья… — прошептал Союз про себя, устремив пустой взгляд в стол, все еще вдавливая ручку в гладь мебели из темного дерева. Так свежо стало вокруг, что он начал дышать через раз — боялся захлебнуться. Это же значило, что все теперь, кто у него есть, узаконенно его родные и близкие, и ничьи больше. Оттого перехватило счастливое дыхание и помутнило рассудок. — Что? — не понял новостник. — И теперь расцветем мы, говорю. Слава Отечеству! — выдохнул тот, тряхнув головой и потерев висок. — Слава, товарищ, слава! — подхватил мужчина. СССР лишь вздохнул. Ну и пустомеля. — Ну, хоть не зря будет пылиться на полке. — Как тот старик на верхней? — Я про святое место. Про дом свой. — тсыкнул Союз. — К тому же, товарищ, не такой уж он и старый. Вполне себе хорош. Не надо задевать за больное! Тот потупил взгляд в пол. — Виноват. — И все гениальные мысли мимо Вас. — К Вам летят. СССР усмехнулся. Ишь ты, лукавит! Но не признать, что приятно — ничего не признать. — Правильно летят. Дети, пока ужинали, слушали, что говорит отец по телефону, и сами украдкой участвовали в диалоге. По крайней мере, в мыслях каждого из четверки. — Ты же держишься? — беспокойно спросил СССР, наматывая на палец белый провод. — Я б мог тебе помочь, мне же не сложно. — [Маньчжурию они украли у нас, но не украли нашу честь! Доблесть превыше всего, Совет!] — стоял на своем Китай на другом конце трубки. Так смешно искажался его голос через телефонную связь в добрые времена! Голос не изменился, он все такой же отчетливый и точечно смягчающий. К сожалению, время изменилось. — Рад, что ты не падаешь духом. — невольно улыбнулся Союз. — [Да давно это было, даже привыкли немного.] Казахстан, допивая молоко, аккуратно, почти бесшумно поставил его в раковину, после на носочках подошел к проему двери, но не показывался. Беларусь оглянулась на одногодок. Те тоже еле жевали, лишь бы не сбиться этим шумом от челюстей и не пропустить самое важное. — [Ты улыбаешься, брат?] — спросил китаец. — Да, брат, я улыбаюсь. Улыбаюсь твоей силе воли. — [Мне очень важно это, Совет. Никакие войска не помогут так, как сердечное тепло родного человека.] — А ты как всегда… Мудрый и попадающий в цель. — тот не сдержал смешка. — [Что он сказал?] — с набитой щекой крикнул Украина. Крикнул, к слову, относительно громко. Так, на гостиную уже не распространялось. — [Тише ты! И так еле слышно!] — шикнула Беларусь, не отрываясь от прослушивания. Отец не разрешал так делать, но если его постоянно слушаться, все интересное пропустишь! Прохлопаешь, вернее, мимо ушей. — [Ты веришь в меня, брат?] — Верю! Верю, как в мировую революцию! — [Так сильно?] — Сильнее некуда, брат. — Он сказал «брат»! — повторил за отцом Россия, дожевывая батон с ежевичным вареньем. Уж очень много ее было в этом году, вот и сварили всей семьей по трехлитровой банке. Весь погреб забит теперь вареньем и компотами. — [Да тише вы!] — громче разозлилась Беларусь, ибо из-за вставок старших ничего толком не было слышно. А нужно не упустить ни единого слова! Да что там слова — вздоха бы лишнего не оставить! — [Во славу коммунизма!] — воскликнул Китай. — Во славу труда! — не менее торжественно дополнил СССР. Дети, уже уничтожив ужин, собрались у стенки кухни, мешающей рассмотреть действия в коридоре, и притихли, чтоб уловить своими ушками-локаторами каждый звук, доносящийся из трубки. — [Брат мой, скажи мне, как сам ты, как дети? А то все обо мне да обо мне.] — О тебе все, потому что времена для твоей республики тяжелые. — коммунист вздохнул, тсыкнув. — [Переживу, ты же не первый год меня знаешь!] — немного кряхтя, засмеялся Китай. Пусть он и не мелодичен, этот смех звучал только в доме того, где все хорошо и дружно. Союз, тепло пфекнув, склонил голову к трубке и зажал ее между плечом, чтоб глянуть, подслушивает ли его ребятня. Подслушивает-таки. Можно рассказывать. — Сам нормально, здоровье не тревожит. С Востоком чертовщина творится, правда… — [Какая? Поведай мне!] — Не буду. Это лишняя нервотрепка. — [Жалеешь ты меня.] — Так братьям принято и положено. Детвора, опешивши от слов собственного отца, переглянулась — причем каждый с каждым — и отвращенно скривила мордашки. Братьям? Ну нет… Мутузить друг друга — иное дело, товарищ! К тому же, те только сильнее сконцентрировались. Восток? Что ж, каждый пометил, что нужно узнать побольше. — [Ну, а дети как?] — Все родные. — шире улыбнулся Союз. — [Да ты что?!] — восторжествовал коммунист. — Сегодня утвердили. Теперь мы по законам живем-таки! — [И на твоей улице наступил праздник! Ну что, а другим позвонишь?] — И другим позвоню. И будет все хорошо. Кстати, мои оболтусы совсем распоясались. Ты им нужен, а то даже я теперь их построить не в состоянии. — тот в меру игриво засмеялся, стягивая с пальца намотанный белый провод телефона. — [Ты не построишь? Не смеши, не построит он!] — Да вот Россия выиграл как-то…и переборщил с наградой. Сегодня к зубному ходили. Пацан, о ком шла речь, вполголоса возмущенно пробухтел: — Да не перебарщивал я!.. Тройка, рассказавшая стих, причудливо захихикала, прикрывая ладошками рот. — [Чую, отнекивался.] — Да прямо сейчас это делает! Дети, быстро смолкнув, ошарашенно переглянулись, ибо были уверены, что их вовсе не слышно. Черт, и где они просеклись? — [Вот пацан растет! И правильно, пусть возмущается. С характером будет.] — Вырастет он, но чтоб хорошим человеком вырос. — Хватит меня обсуждать! Как бабки базарные! — не стерпел младший, выглянув из-за проема. Отец, хитро улыбнувшись, лишь отвел взгляд, когда из другого конца трубки послышался тот же кряхтящий смех. — [То-то же, построил! Ну, ладно. Пора закругляться. А то плата за телефон дорогая. Ну, счастливо!] — До весток. — завершил Союз, после чего, прождав секунды три, повесил трубку. Россия, чувствуя, что просекся, опустил голову, выдохнув и понуро сведя брови к переносице. — Прости… — протянул тот подходящему к нему отцу, что поставил руки на бока. — За всех просишь? — сказал Союз, глянув на кухню. Троица ахнула вразнобой, попрятавшись за стенкой. Тот закатил глаза, помотав головой. — Ну взрослые дети же, а все как малыши ведете. — [А что сказал дядя?] — неловко высунувшись, поскребла стену Беларусь. Коммунист, также глянув и на еще двоих осмелившихся, пожал одним плечом. — Будет держаться. Есть, ради кого. — [Мы можем продумать стратегию освобождения!] — воодушевленно предложил старший. — Тактику. — посмеявшись, поправил Украину отец. — Стратегия к другому говорится. Но младшему не было интересно, как это звалось. Он уже в процессе, он даже что-то другим начал показывать. СССР, поняв, чего мальчик добивается, поставил руки в бока будто бы увереннее, при этом нахмурившись: — Вот что угодно, лишь бы в школу не идти! А ну марш спать! Вы мне завтра сонными мухами не нужны. — [Нужны. Мы же твои дети.] — посмеялась голубоглазая, выбежав из кухни в гостиную, а из зала — в комнату. Союз, выдохнул, ударил тыльной стороной ладони о другую. — Вот же ж…! Братья, посмеиваясь над пораженным отцом, и сами убежали в комнату, чтобы подготовиться ко сну. Казахстан, забежав за всеми последним, немного задержался, глянув на родителя, что уже уходил мыть посуду, что-то нашептывая. Видимо, план следующего дня. Так часто делают взрослые. Но была причина, почему сын встал столбом. «Что значит «Все родные»..?» — пронеслось у того в маленькой головушке, пока мальчика не окликнули: — Казах, давай! Зубы почистим, еще в лото успеем сыграть! — На ночь глядя? — выглянул из кухни строгий отец с намыленной тарелкой в руке. Взгляды тех пересеклись. Пацану стало неловко, и тот, провожая взглядом, метнулся в ванную: — [Иду!] СССР, поняв, что того пробрало сомнение, помотал головой, забивая мысли всем, чем только не нужно. «Я должен ему рассказать.» Казалось бы, уже легли, а мальчику все равно не спалось. И день насыщенный, и даже устал — а ни в одном глазу! Казахстан, медленно поднявшись, скользнул на холодный пол босыми ступнями, чуть поморщившись. Тот хотел намешать воду с медом, чтоб попробовать уснуть. Отец когда-то говорил, что этот народный метод часто работает. Насколько часто — наверно, государственная тайна. Но ладно, подумаешь. Все имеют право хранить своего скелета в шкафу, будь то действенность метода против бессонницы или что-то еще. Еле перетаскивая одну ногу, другую, тот дошел до гостиной, где бы и пошел к заветному хранилищу сладкого меда, но остановился, когда заметил знакомый силуэт во тьме прихожей. Он, видимо, почти что шепотом говорил с кем-то: тот сидел, сложив под себя колени, напротив низенькой тумбочки и, прикрыв трубку рукой, не часто, но кивал. Такого раньше никогда не было… Или было, просто никого в такое время не мучала бессонница. — Да… Да… Да, сыночек. — ласково произнес Союз, видимо, улыбаясь, и кивнул многократно, будто игрушечная собачка. — Именно. Казахстан, недопонимая, что вообще происходит, молча опустился на не менее холодный ковер, сев и начав слушать. Да, так внаглую. — [А вы скоро приедете? Мы очень скучаем.] — донеслось из трубки. Тот по-особенному хмыкнул, будто с совершенно другой заботой, не применимой к России или Беларуси: — Зависит от обстоятельств. И насколько хорошо вы будете себя вести. — [Очень хорошо будем!] — вновь воспроизвелся тот голос, что раньше спрашивал. Отец посмеялся, видимо, опустив голову вниз. Прихожую плохо освещает свет из зала. — Ну, больше никто ничего добавить не хочет? — послышалось нечто странное, больше похожее на шубуршащее «нет», чем на что-либо другое. — Ну, тогда идите уже спать. И извините, что так поздно. — [Ничего, пап, мы уже привыкли.] — вновь четко передала трубка. — [Спокойной ночи!] Хотел только отец повторить пожелание, уже даже рот открыл, как на него шквалом обрушились такие же, только в очень кучной мешанине. Вызвало у Союза это не больше, чем еще два-три смешка, не похожих на смешки, с которыми он смеется с неловких моментов братьев и сестры казаха. — Сладких снов, мои родные. — окончил СССР, после чего благополучно повесил трубку самым тихим образом. Причем довольно ловко. Видимо, эти звонки вошли в привычку. Казахстана это даже начало жутко бесить, ужасно выводить из себя. Кто может получать отцовскую любовь больше, чем они сами? Кто такой смельчак? Заметив, как отец поднялся с колен, тот и сам поднялся, уже насупившись от душераздирающей ревности. К слову, СССР, обернувшись и заметив сына напротив, не столько опешил, сколько будто бы не рассчитывал на его прибытие здесь и сейчас. Тот подошел к мальчику, сведя руки за спиной. — Что такое? — спросил тот как обычно. — Не спится? Казахстан, только больше разозлившись, пихнул того в живот. Союз согнулся, но не развалился ГОСПОДИПРОСТИТЕ отстранился. Тот промычал недовольно и едва слышно: — Ты что творишь?! — [Кто это был?!] — громче, чем отец, рыкнул Казахстан, уже замахиваясь на второй подход. Коммунист, захватив его руку, лишь поднял ее вверх, чтоб мальчик не смог сделать желаемого. — Даже не думай бить родного отца! — пригрозил СССР, все еще держа руку сына поднятой. — [Кто это был?! Что ты от нас скрываешь?!] — не унимался младший, пытаясь вырваться. Все же, тот отпустил мальчика, отступив два шага назад. Рассерженный русский народ — дело нелегкое. — Дай мне объяснить. — попытался успокоить сына Советский Союз, придерживаясь своей серьезности. Так может все получиться. — [Я от тебя этого и жду!] — вытер наступившую слюну, тот просто глядел на отца, как на врага народа. На отца, как на врага народа. На собственного отца. Как на чертового врага чертового народа, где каждый готов продать соседа за листок бумаги. СССР выдохнул, опустив плечи. Про себя просчитал до трех, начав: — Наша страна — это не просто страна, сынок. Это союз республик. В ней живешь и ты, и я, и твои братья, и сестра… Для всех нас здесь есть место. Но мы не одни. Нас намного больше. Больше скажу: с тобой, Россией, Украиной и Беларусью вас одиннадцать штук. Казахстан нахмурился, явно давая понять, что не уловил цепи воспроизведения. Союз, выдохнув, попробовал заново: — Вот смотри. Сколько детей в этом доме? — […четыре.] — отстраненно ответил пацан. — Вот. А должно быть одиннадцать. Потому что столько у меня детей. Казахстан, округлив глаза, беззвучно ахнул, прикрыв рот рукой. — [Там мои…?] — Братья. Так и есть. — кивнул СССР. — [Как их зовут?] — внезапно поинтересовался Казахстан. Он и сам не понял, почему спросил именно этот вопрос, просто первый на очередь пришел. Союз, отведя взгляд в сторону, будто бы припоминая, стал перечислять: —…Армения, Азербайджан, Грузия, Туркменистан, Таджикистан, Узбекистан, Киргизия. О как. — [А почему они не с нами? Почему они там?] — видимо, вторым на очереди встал этот вопрос. — У каждого разные причины, сынок. — пожал плечами коммунист. — Первые трое хотели остаться, потому что этнос их там ближе, да и трудно им привыкать к изменениям. — [А остальные?] — Остальных я не мог содержать. — выдохнул Союз как-то омраченно. — Не кровные они были. Если бы тут все собрались, камня на камне б не осталось. Что-то Казахстан для себя понял. Зря он накричал, зря пихнул отца. Но он тоже мог рассказать раньше… Двоякая ситуация, с каких сторон не посмотри. — [Стой… Не кровные?] — Приемные, сынок. — [А кто кровные?] Вдруг СССР помрачнел еще больше, явно в мыслях желая практически чего угодно, но только не этого вопроса. Казахстан приподнял бровь. —…тебе это так важно? — отозвался отец, нервничая. Мальчуган впервые видел его в таком состоянии. Но от вопроса не отрекся. Нужно же знать, что их связывает. — [Мне это очень важно, пап. Пожалуйста, скажи мне.] Не хотел он обидеть отца. Не обидел, правда. Но на Союзе лица нет после этого. Тот, взявшись за кисть одной руки, сильно потер ее, после чего развернулся к кухне и медленно, почти тише всего направился к ней. И на каждый шаг говорил, и говорил медленно, боясь, что иначе придется повторять это еще раз. А еще раз сердце не выдержит. — Россия. Украина. Беларусь. Армения. Грузия. Азербайджан. Расчет окончен. — сказал тот последнее, когда встал в пороге. Тот печально, скорбяще протер стенку подушечками пальцев, еле улавливаемо произнеся: — Мне жаль. Коммунист скрылся, оставив ребенка в гостиной с таким штормом эмоций, который не должен быть у него, тем более в таком возрасте. Тот должен лазить по гаражам, кататься с горки, играть, мастерить, учиться, но…никак не это. Это неправильно. Это невыносимо. — Иди сюда. Твое средство готово. Казахстан, проделав два шага, содрогнулся всем телом. Предательски громкие часы отбивали ритм для сердца, которое, если собьется, разорвется на части от горя. Раз шаг, два шаг. Сын чувствует, что пол под ним сейчас провалится. Союз, глянув в сторону сына, вновь потирал кисть руки. Они чесались, если коммунист чувствовал, как колит в груди. Сейчас оно болело не меньше младшего. Казахстан, еле сдерживая набегающие слезы, уже не видел дороги. Тот, не заметив влажными глазами порога, споткнулся и полетел на пол. К счастью, того успел споймать ошарашенный родитель. — Казахстан? Казахстан?! — пытался встряхнуть мальчика Союз, когда и сам чуть не шатался. Хоть бы так других не поднять. — Сынок, ответь мне! Не смог. Не смог сдержать. Прозрачные соленые дорожки покатились по щекам, делая только больнее. Он пробует освободиться от недуга этим способом? Какой позор, какая досада. — Сыночек, ответь мне, прошу! — уже надрывался отец, захлебываясь в не меньшем горе, чем и сын. У самого мутнеет в глазах. Теперь он винит себя, что сказал Китаю этот намек, зная, что дети слышат. Теперь винит себя в том, что позвонил другим по традиции и обычаю. Теперь он винит себя, что рассказал ему. — Сынок! — уже и правда закричал Союз, тряхнув того в последний раз, пока сам не упал на колени. Быстро устаешь быть сильным. — [Пап…] — пробормотал мальчик, хотя у того и ничего толком не вышло. Тот потянулся к отцу, дабы обнять. Сейчас ему нужна опора, об которую можно зацепиться и больше никогда не отпускать. К счастью, отец не был против, даже наоборот — стал по спине поглаживать, чтоб только тот успокоился. Голова болеть будет. От одного болит, так еще и от… — Прости меня!.. Прости, пожалуйста… — не мог угомониться СССР. Он сам себя не простил, на что он надеется? — […пап…] — заплетающимся языком прошептал Казахстан. — Да, солнце мое?.. — […ты меня любишь?] Кажется, это только ухудшило ситуацию. Теперь не стерпел и Союз. —…конечно же люблю. Ты ведь мой сын. — [Как приемного..?] — Как кровного. Как самого родного. — пытался как можно четче выговорить СССР. Чтоб он поверил в эту правду. Хоть бы поверил. — [А почему ты… Раньше не рассказал мне?] — все же немного утих сын, уже просто шмыгая носом. — Было бы точно так же, как и сейчас… А может, и хуже. — тяжко вздохнул коммунист. — [Но я привязался к тебе…] —…и я к тебе привязался. Очень привязался. — [Пап…] — в последний раз шмыгнув, мокро выдохнул Казахстан. — […м-можно я не пойду завтра в школу.?] Союз, немного помолчав, взвесил все «за» и «против», и потому закивал. — Да… Можно. А теперь выпей свое средство и иди спать. Решительность отца не сбила с толку мальчика… Можно сказать, помогла невзначай. Тот отошел от него, взяв стакан и, сделав три глотка, поставил обратно. Мальчик, выдохнув, кивнул отцу: — [Спокойной ночи…] Быстро направившись в свою комнату, чтоб не дать мысли о случившемся прокрасться вновь, Казахстан ушел в темноту. Советский Союз, бухнувшись на пол, сжал колючий свитер в районе груди, тяжко выдохнув, будто бы содрогаясь внутри. — Где ж уже спокойной…