Taste Of Ink

— …Гук? Юноша вернулся в реальность, не отрывая глаз от вида за окном: вблизи не было ни бетона, ни хрома, ни стекла, ни небоскребов. Это было чистым благословением и означало, что они уже почти на месте и скоро смогут выйти из машины. Он поставил руку на подлокотник так, чтобы положить на нее подбородок, время от времени постукивая пальцами по скуле в случайном ритме. Через открытое переднее окно дул ветер, который даже так не приглушал аромат цветов, лежащих на его коленях и на сиденье рядом. — Да? — спросил Чонгук, рассматривая поле у дороги. Покрытое сочной зеленой травой, которая уже скоро начнет желтеть, оно протянулось на несколько миль вперед. Диких цветов видно не было, и невольно складывалось впечатление, что все они находятся в лимузине. Юноша мог видеть маленькие кирпичные амбары с металлическими рифлеными крышами, горы сена под низкими облаками; деревянные заборы, отделяющие поля, были старыми и начинали трескаться от воздействия погоды. — Все в порядке? — спросил Хосок с другого конца сиденья. Он говорил тихим голосом, словно не хотел, чтобы его услышал водитель, хотя это было вовсе не обязательно. От мужчины их отделял экран из оргстекла, да и тот был слишком занят, чтобы обращать на них внимание. На задней стороне его фуражки не было ни единой пылинки, как и на плечах темно-синего пиджака. Классика, как и интерьер. Сиденья были обиты гладкой кремовой кожей и сшиты настолько идеально, что швов даже не было видно. Подголовники были мягкими, подлокотники — низкими, а пол — деревянным, без единой царапины. Чонгук был более, чем уверен, что приборная панель и руль точно так же находятся в идеальном состоянии. Если бы на машине была бы царапина, он бы не залез в нее сегодняшним утром: юноша не ездил ни в чем, кроме самого лучшего. — Наверное, — ответил Чонгук, слегка подвинувшись и проведя пальцами по губам. Старший на это ничего не сказал, и в машине снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким урчанием двигателя. Хосок действительно собирается задавать ему вопросы? Он задает ему один и тот же вопрос каждый раз, когда они приезжали в это место. Это был уже третий год подряд. Разве старший не устал от того, что юноша всегда отвечает одно и то же, хотя они оба знали, что это ложь? — Ненавижу запах лилий, — пробормотал Хосок после минутного молчания. — Всякий раз, когда я чувствую запах этих ебанных цветов, я думаю о смерти, еще больше о смерти и… Смерти. — Знаешь, лилии забирают больше кислорода, чем другие цветы, — пояснил тихим голосом Чонгук. — Они берут слишком много. Мне кажется, они высосали весь воздух из этой гребанной машины, — другой парень согласился с ним, прежде чем нажать на кнопку. Окно опустилось на несколько сантиметров, но воздух не проникал через эту щель. — Они душат меня. Он опустил глаза на букет. Этот был не таким большим, как тот, что лежал посередине, но зато был намного важнее, потому как это был его букет. В центре композиции были белые лилии, розы и орхидеи, небольшие хризантемы, листья же украшали букет по краям. Цветы были собраны вместе и перевязаны пастельно-голубой шелковой лентой. Между двумя розами находилась записка. — Эта машина воняет, как проститутка, — пробормотал Хосок себе под нос, и через несколько секунд Чонгук не смог сдержать смех из-за этих слов. — Да? Сколько же проституток ты встречал? — спросил он, а старший приложил палец к губам, ухмыляясь. Чонгук опустил глаза, чтобы изучить другие букеты. Некоторые из них были разноцветными, желтыми, оранжевыми, темно-розовыми. Ему не нравились эти цвета. Это было неправильно. Красочные букеты предназначались для подарков: на свадьбу, день рождения, годовщину и так далее. Букет для могилы должен быть лишен всех красок и жизни. Юноша с тяжелым вздохом отвернулся и посмотрел в окно. Погода, похоже, собиралась оставаться теплой, но ему очень хотелось, чтобы начался ливень. Может быть, небеса взорвутся, и раскаты грома сотрясут весь воздух, но это не произойдет. Вместо этого тепло заставляло липнуть его рубашку к телу, что ему хотелось уже снять пиджак, но пока он не мог этого сделать. После того, как он положит цветы на могилу Юнги, младший сможет снять дурацкий пиджак. Чонгук дотронулся до воротника рубашки, расстегивая верхнюю пуговицу. Казалось, он задыхается. Он никогда не носил галстуков, и Хосок часто любил высказываться по этому поводу, но младший никогда не давал ему повода. Чон говорил, что просто ненавидит их, хотя реальность была другой. Он не собирался говорить ему, что некто, кого он когда-то знал, любил тянуть за галстук, который он когда-то носил в его компании; некто, кто игрался с галстуком и тянул за него, чтобы поцеловать. Такова причина того, почему парень больше их не носит. — Ты знаешь, что он ненавидел цветы? Не потому, что они женственные или по какой-то другой гребанной причины, которую используют мужчины. Юнги ненавидел их, потому что говорил, что они быстро умирают. Отрежь их, поставь в вазу, и через неделю они умрут, — Чонгук тихо засмеялся, глядя на огромное количество цветов, разложенных на сидении между ними. — А мы везет с собой целую ебанную цветочную лавку. — Мы, кажется, приносим все больше и больше с каждым годом. — Да, думаю, что это так… — Завтра будет настоящий ад, да? — спросил Хосок, поставив локоть на подлокотник и неосознанно повторив его позу. Однако старший не стучал пальцем по губам, а просто играл с галстуком, поглаживая его от начала и до конца и повторяя это вновь. — В шесть утра вылет в Гонконг, а я чертовски ненавижу летать. — Ты тогда не тем бизнесом занимаешься, — ответил Чонгук, и старший кивнул в знак согласия. — Мы вернемся на Чеджу раньше, ты и глазом моргнуть не успеешь. Просто нужно кое-что сделать. — Какие-нибудь дела в Пусане? — Да, хотя я бы предпочел быть в другом месте. Регион в ебанной дыре. Говорю же, Сеул — это выгребная яма, рассадник греха и порока, но Пусан… Пусан — это нечто другое. Словно дьявол ходит там по улицам. — А я еще думал, что это в Кваджу все плохо, — пробормотал Хосок. — Но потом я переехал туда и узнал, что на самом деле значит «плохо». Чонгук попытался вспомнить то время, когда ему было всего лишь семнадцать и все было хорошо. Когда Хосока отправили в Хэундэ-гу, он уже начал меняться, превращаясь во что-то другое, уродливое и извращенное. Однако сам Хэундэ-гу никогда таким не был. Это был красивый прибрежный город с процветающим, но контролируемым преступным миром. Однако потом началась война, и все изменилось. Всего три года назад можно было беззаботно ходить по улицам района, не опасаясь натолкнуться на другую банду. Чонгук чувствовал, что раньше был в безопасности, но никогда не ценил этого. Теперь выйти без риска нападения и убийства было невозможно. Все сформулировали свои группы: дилеры и наемники, наемники с себе подобными. Без курьеров, ибо слишком рискованно. Оружие было не просто использовали в драках, но и всегда носили с собой: биты, ломы и молотки теперь были на всеобщем обозрение. Районы больше никому не принадлежали, а страна стала океаном, наполненным акулами с острыми зубами, что сражались за маленькие обрывки районов. Три года, и ничто уже не было таким, как прежде. Все потому, что один парень взорвался и разжег самую губительную бандитскую войну в истории страны. — Единственное, что Пусан сейчас хорошо умеет делать — убивать, — сказал Чонгук, уставившись на стеклянную перегородку между ними и водителем. — Кстати об убийстве… — Марин Сити вышел из игры, — сказал Хосок, продолжая играть с галстуком. — На прошлой неделе нашли дюжину тел, плавающих в гавани, — младший спросил, что это была за банда. — Не знаю, тела были полностью разъебаны. Морская воды и кожа вместе создают не лучшее сочетание. Тела слишком, блять, разложились или что-то в этом роде. — Разве парни не знают, что тела нахуй плавают? — Чонгук покачал головой в изумлении. — Их должны были утяжелить перед тем, как из-за газа они всплывут. — Может, они хотели, чтобы тела нашли? — предложил Хосок, пожимая плечами. — Наверное, какая-нибудь мелкая банда, но все же слишком рискованно идти туда прямо сейчас. — Ну, как правило, мы не сбрасываем тела, — заметил младший. — Мы сбрасываем части тел. Это большая разница. — Сегодня вечером должны быть какие-то тупые ублюдки, — продолжил старший, — С желанием устроить неприятности. Что ты приготовишь на этот раз, хах? — Я хочу, чтобы к полуночи погибло по меньшей мере двадцать членов Гым Сон Пха, — Чонгук посмотрел в окно, замечая, что они уже приближаются к кладбищу. — И троих мы убьем сами. — Троих? Думаешь, мы стареем? — пошутил Хосок, усмехаясь. — Не-а, просто не хочу слишком увлечься и пропустить наш рейс. — Я разберусь с этим. Любой человек, у кого есть ебанные мозги, примет наше предложение. Всем известно, что J.M.J Пха — единственная настоящая банда, оставшаяся на плаву. Сам Ён Пха, который нахуй были историей, теперь ничто. Гым Сон Пха — уебки, вызывающие проблемы. Кал Пха? Дилетанты, продающие дешевую травку, и все. Кучка ебанных детей, которые пытаются разбогатеть, — машина остановилась, и двигатель затих. — Но мы... Убьете человека для нас — станете настоящим бандитом. — Не забудь уточнить насчет татуировок. Нам нужно видеть звезды, чтобы знать наверняка. Мы не можем иметь кучку ублюдков с удостоверениями личности. Я хочу видеть кожу. Гребанные скальпы. — Не беспокойся об этом. У нас будет достаточно кожи, чтобы сшить одеяло вечером, — Хосок улыбнулся ему, прежде чем открыть дверь. Он вышел наружу и наклонился, забирая охапку букетов. Чонгук вылез через свою сторону и захлопнул дверь. Тяжелый звук эхом отозвался в неподвижном воздухе, словно выстрел, и через пару секунд Хосок тоже закрыл дверь. Водитель привез их прямо к кованным железным воротам кладбища, где был похоронен Юнги. Это место находилось не в Пусане, а где-то в глуши Тэгу, его родном городе. Чонгук знал, как старший его ненавидел, но это было самым безопасным местом для его упокоения. Никаких мелких бандитов-подражателей или ублюдков Гым Сон Пха. Никто не сможет побеспокоить его здесь, так как Юнги находился в безопасности. Несколько других мужчин тоже были похоронены здесь, но Чон приехал сюда не для того, чтобы проверить их могилы. Ему было поебать на них. Чонгук глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем последовать за старшим, чтобы попасть внутрь. На кладбище были гравийные дорожки и пышная зеленая трава чуть выше его лодыжек. Перед ним простирались целые поля, заполненные рядами надгробий, некоторые из которых были маленькими простыми табличками, а другие смехотворно большими и богато украшенными. На этом кладбище была дюжина крылатых ангелов, и Чонгук ненавидел смотреть на них, на их обветшалые белые лица и тела, посеревшие от времени и погоды. Независимо от пола, рясы и намека на грудь, юноша обнаружил, что видит на них тупое лицо того парня. — На его могиле уже лежит букет, — сообщил Хосок, который был впереди и видел могилу более четко. Он оглянулся на младшего, подняв брови. — Кто-то снова опередил нас. Чонгук ничего не сказал и лишь прошел вперед, прежде чем наступить на траву и взглянуть вниз, на надгробие. — Давно не виделись, хах? — юноша присел на корточки перед ним, упершись локтями в колени и держа букет. Позади него Хосок ступал по сухой траве. Младший отодвинул старый букет в сторону, чтобы очистить место для своего, — Черт, кто бы ни держал это место, он не заботится о тебе, — он протянул руку, схватил охапку плюща и с силой вырвал ее, отбросив в сторону. Ему потребовалось пара секунд для того, чтобы избавиться от остального, после чего он протер большим пальцем буквы на мраморе. Избавившись от грязи, юноша грубо вытер руки о брюки. — Мы должны уволить их. — Почему бы и нет? — ответил Хосок, опускаясь рядом с ним и укладывая охапку цветов. Он полез в карман пиджака и вытащил бутылку соджу. — Грязь и сорняки повсюду, блять, — Чонгук вытянул руку, чтобы поправить огромную кучу букетов, а затем положил свой. Он поставил его так, что букет выглядит таким, словно вырос из земли, как настоящие цветы. Белые лепестки красиво смотрелись с черным мрамором и золотыми буквами. — Это неуважительно, черт возьми. — Он заслуживает лучшего, — кивнул старший. Он грубо открутил крышку и поднес ее к надгробию. — Я выпью за то, что Мин Юнги был лучшим человеком, чем любой из Сам Ён Пха, которого я когда-либо встречал, и он заслуживает гораздо большего, — Хосок поднял бутылку к губам и сделал глубокий глоток, может, два, после чего опустил руку. Он передал алкоголь Чонгуку, который взял соджу перед тем, как вылить его. — Нахуй Гым Сон Пха, — сказал он, выливая алкоголь в кучу букетов. — К черту новое Сам Ён Пха, к черту их всех, — Чонгук отдал обратно бутылку в руки Хосоку, и тот сразу закрутил крышку, убирая бутылку. — Хочешь поговорить с ним наедине? — Да, я был бы рад, — старший повернулся, чтобы мягко положить руку на надгробие и похлопать по нему, после чего поднялся на ноги. — Я отдам дань уважения остальным, — сказал Хосок, прежде чем пересечь кладбище, засунув руки в карманы брюк. Младший не смотрел на то, как он уходит, просто слушал и, когда звук его шагов стал едва различим, сел перед могилой, скрестив ноги. Его не волновали следы травы на черном материале. — Прошло столько времени, брат, — сказал Чонгук, протягивая руку, чтобы положить ее на надгробие. Он не похлопал по нему, а держал так, словно это было плечо мужчины, может, его рука. — Извини, что редко навещаю тебя. Дело не в том, что я настолько занят, нет. Я бы никогда не бросил тебя ради работы, просто… — он замолчал, проведя пальцем по мрамору. — Просто тяжело сидеть здесь, понимаешь? Он не получил ответа, но ему нравилось думать, что Юнги слушает его, несмотря ни на что. — У Сокджина все хорошо, кажется. Я нечасто с ним вижусь, но все равно слежу за ним. Все еще нет богатой сучки-наследницы в поле зрения. Он действительно никуда не ходит. В последний раз, когда видел его, я был в особняке Кимов. Его семья хотела, чтобы я ушел. Я угрожал сломать Усану нос в третий раз, и они смягчились. Сокджин был… Довольно плох, но сейчас ему становится лучше. Знаю, что это то, чего ты хотел больше всего. Чонгук протянул свободную руку, чтобы поднять странный букет, рассматривая его и изучая композицию цветов. Желтые цветы в центре с белыми по бокам, которые он не узнал, но подумал, что это могли быть гвоздики. Кто это оставил? Было два возможных варианта, но юноша не мог все-таки выяснить правду. Всегда в один и тот же день каждый год, всегда один и тот же букет, который оставался до того, как они прибывали на кладбище. Юнги, где бы он ни был, спросил, как у него дела. — Не очень, — сказал Чонгук тихим голосом, вдыхая запах букета. Он источал цветочный аромат, но было что-то еще, что-то мужское. Безошибочно это был одеколон. Кто бы ни принес букет к могиле, он прижимал его к груди, и аромат оставался на цветах еще долго после того, как некто покинул кладбище. — Мне не становится лучше, брат. Если бы Юнги был сейчас здесь, он бы положил руку на него, на его колено, на его плечо, может быть, обнял бы его и притянул к себе. Но это не произойдет. — Я перепробовал все, но все еще чувствую эту… Дыру в груди, Юнги. Я знаю, что ты ненавидел мысль о том, что я делаю что-то плохо, причиняю кому-то боль. Ты всегда говорил, что я не создан для этого дерьма, и был прав… Когда-то. Теперь… Теперь я даже не знаю, — Чонгук дотрагивался пальцами до цветов, играя с лепестками и ощущая их мягкость. — Теперь я продолжаю убивать тупых ублюдков, говоря, что делаю это ради тебя, но это не так. Я делаю это для себя. Юнги сказал бы ему, что на то была причина, что он, должно быть, сделал это по очень уважительной причине. Он слегка сжал бы его плечо, и его тепло успокоило бы младшего, но сейчас тот чувствовал только холодный мрамор под ладонью. — Я тоже несчастлив, — произнес Чонгук едва слышным шепотом, вытаскивая одну из возможных гвоздик из букета и держа ее перед лицом. — Я так же заебался и напуган, как и ты, брат. Он сомкнул пальцы вокруг бутона и почувствовал, как пропадает мягкость, а вместо нее появляется небольшая влажность на ладони, когда он оторвал лепестки и пыльца осталась на пальцах. Только затем Чонгук встал на ноги и бросил букет, начиная топтать его снова и снова. Он втаптывал бутоны и оставлял грязь на шелковой желтой ленте. Пнув цветы, у него перехватило дыхание, когда юноша ощутил дрожь в руках. — Иди! Нахуй! Ким! Тэхен! — проклинал его Чонгук, перестав портить букет и посмотрев на остатки. — Ты, кровожадный сукин сын… Он замолчал, собираясь с мыслями, и потянулся, чтобы поправить волосы, когда прядь упала ему на лоб, словно запятая. Вернувшись обратно, он снял пиджак и накинул его на одну руку. Ему не нравился тот факт, что дрожь не уходила, поэтому юноша глубоко вздохнул, чтобы попытаться успокоиться, и в конце концов почувствовал, как его гнев начинает уходить. Однако он вернется позже, как всегда. — Когда-нибудь я буду счастлив, Юнги. Буду. Я просто должен найти его первым. Когда заполучу его, я смогу наконец-то почувствовать покой. Я не могу вернуть тебя, но могу… Могу отомстить за тебя. Юнги всегда молчал на тему мести. Чонгук отправился через кладбище в сторону ворот. Хосок не был у других могил, а сидел в машине, как всегда. Он всегда использовал могилы как предлог, чтобы дать ему немного покоя. Именно поэтому младший шел в умеренном темпе и через минуту уже вышел на дорогу. — Эй, — Хосок облокачивался на переднюю часть машины, поставив ногу на решетку радиатора. Он только закурил сигарету, щелкнув зажигалкой и после убрав ее в карман. — Ты закончил? — Да, — младший подошел к нему, и тот выдохнул клубы дыма, после чего протянул ему руку с сигаретой. Чонгук наклонился вперед, зажимая ее конец губами, и глубоко затянулся, задерживая дым в легких в течение нескольких секунд, прежде чем выдохнуть. — Это снова был он. — Ким? —Хосок вопросительно поднял бровь и сделал еще одну быструю затяжку, одну руку держа перед собой, а другую сложив так, чтобы поддерживать локоть. — Уверен, что это не Пак? — Нет, это был он, — Чонгук провел языком вдоль щеки внутри, попробовав сигарету. Старший предложил ему еще одну затяжку, на что он согласился, выпуская дым из уголка рта. Его друг вдохнул его, прежде чем зажать сигарету между губами. — Откуда ты знаешь? — …Я почувствовал его запах на цветах, — сказал тихим голосом Чонгук, смотря куда-то через дорогу, а не на друга. Хосок на мгновение задумался, не обронив ни слова, а затем повернулся, чтобы открыть заднюю дверь машины. Чонгук залез внутрь и сел возле окна, после чего старший закрыл дверцу. Чонгук надеялся, что сигаретный дым избавит его от запаха Тэхена, но этого не произошло. Он все еще чувствовал его запах. Почти ощущая его вкус на языке. Прошло три года, но Чонгук до сих пор прекрасно помнил похороны. Он часто видел их в своих снах большинства ночей, хотя, вероятно, лучше сказать, что это были кошмары. По какой-то причине это было тем, что застряло в его сознании, застряло там дольше, чем смерть Юнги. Он был уверен, что это похоронено так глубоко в его сознании, что юноша никогда больше не вспомнит об этом, если не считать коротких вспышек: подавленные травмирующие воспоминания. Иногда во сне он видел что-то, но у него была замечательная привычка вытеснять худшие части: вид ран по всему животу, хриплый голос и трепещущие бледные веки. Но похороны… Похороны останутся с ним навсегда. Это был первый раз, когда Чонгук присутствовал на подобном событии, войдя внутрь церкви. Юноша не был религиозным, потому это казалось довольно двуличным для него. Он вспомнил, что видел массивное помещение и думал, что не было никакого способа, чтобы оно оказалось хотя бы наполовину заполнено, но юноша ошибался. Стоя на входе рядом с Хосоком, Чонгук наблюдал, как машина за машиной подъезжали к церкви, занимая весь район до такой степени, что людям приходилось парковаться на других улицах и возвращаться обратно, чтобы попасть внутрь. Он не знал большинство лиц, и ему стало интересно, скольких из них повидал Юнги за эти годы. Они появились только для того, чтобы спасти тех, кто на них злился? Возможно, но на самом деле это не имело для него значения. Юноша просто наблюдал, как скамьи заполняются так, что некоторые люди стояли сзади в течение всей церемонии. Чонгук быстро понял, что ненавидит похороны, хотя это были первые, на которых он присутствовал. Когда эти тупые органы начали играть и в нос ударил запах ладана, юноша почувствовал, как глаза защипали от слез, и, как только несколько женщин начали тихо всхлипывать, он сам начал реветь; прямо там, в первом ряду, что даже какой-то глупый священник остановился посреди чтения, чтобы посмотреть на него. Чонгук не плакал, а рыдал, даже когда люди смотрели на него. Тогда Хосок обнимал его, прижимая чонгукову голову к пиджаку, чтобы заглушить те звуки, что тот издавал. Он испортил его безупречный костюм в тонкую полоску. В какой-то момент ему удалось успокоиться, и примерно в это же время он заметил семью Ким, сидящую на противоположном ряду скамей. Они заняли целых четыре с половиной ряда с братьями, сестрами, кузенами и любовниками. Он заметил и Сокджина, сидящего в самом конце, в нескольких метрах от него. Старший уставился на свои руки, что лежали на коленях, с пустым выражением лица. Молодой человек, казалось, находился между обмороком и тошнотой, и Чон видел, как что-то капало из-под кончиков волос, которые скрывали глаза. Слезы. Однако потом Усан заметил его. Глупый сводный брат Усан с его высокомерным лицом и таким же отношением ко всему. Он наклонился к нему, что-то сказал, и через мгновение лицо его ожесточилось. Усан довольно сильно ударил Сокджина по затылку. — Перестань, блять, ныть, — прошипел мужчина. — Здесь люди. Ты хочешь, чтобы они смотрели на нас? Перестань ныть, как баба… Усан снова и снова предупреждал его под звуки органа не делать так, но все это время Чонгук лишь смотрел на его губы и видел, как он проклинает его, отвратительно обращаясь к нему и насмехаясь. Юноша даже не дождался конца церемонии. Нет, вместо этого он высвободился из рук Хосока и прошел через церковь, чтобы добраться до скамьи, на которой сидела семья, прямо во время речи Сонми. Он выхватил Библию из ухоженных рук матери Сокджина, крепко сжал ее и затем поистине насладился звуком, который издала книга в его руках, когда она соединилась с носом Усана: восхитительный хруст хрящика, изгибающегося под силой удара. Неудивительно, что в тот момент его попросили покинуть церковь. Чонгук с удовольствием сделал это. Около месяца он сидел взаперти в притоне, не покидая его с Юнги комнату, оказавшись в полной зависимости от Сонми и Хосока в плане еды и заботы, потому что сам просто… Сдался. Чон проводил дни и ночи, просто лежа в их постели и отказываясь делать что-то, кроме сна, слез и рвоты. В первый раз, когда Сонми попыталась сменить постельное, он закричал на нее и бросил вазу, которая пролетела мимо и разбилась о стену. Девушка была умной и поэтому выиграла, постелив чистые простыни, которые затем опрыскала одеколоном Юнги, так что запах старшего оставался. Было похоже, что он все еще спал рядом, что он ушел, пока младший спал, но скоро вернется. Но этому никогда не бывать, и постепенно Чонгук это начал понимать. Для того, чтобы его тело восстановилось от его же пыток, которым он должен был положить конец, потребовался месяц. Юноша постепенно набирал свой потерянный вес и наращивал мышечную массу, потому что Хосок сделал так, чтобы банде принадлежал тренажерный зал, и затем сказал ему, что он теперь должен быть сильнее, ибо через неделю ему будет восемнадцать. Чонгук сделал все, что ему было велено, подвергся еще большим испытаниям, чтобы ожесточиться. Насилие все еще бушевало на улицах, но он был слаб и жалок, так что ему было просто необходимо закалиться. Через четыре месяца после смерти Юнги Чонгук, наконец, набрался смелости, чтобы отправиться в подвальную комнату, таща за собой Хосока, потому что он не мог сделать это самостоятельно. Однако она оказалась пуста и заброшена до такой степени, что бетонный пол, тот, на котором он отключился, был покрыт толстым слоем пыли. Чонгук осмотрел все, провел пальцами по плакатам на стене… Затем потом сорвал их и кинул на пол. Он залез под кровать, вывернул коробки и бросил через всю комнату все то дерьмо, что нашел. Какую бы одежду он ни находил в нижних ящиках, парень вытаскивал ее и изо всех сил старался порвать. Хосок наблюдал за этим через открытую дверь, сидя на лестнице. Младший выдохся, но отказался от его помощи. Чонгук не хотел делать то, что уже было сделано, но он чувствовал необходимость в этом. Он пролежал в разорванных плакатах и вещах какое-то время и, когда уткнулся лицом в ладони, вдруг ощутил запах Тэхена. Столкновения начали прекращаться глубокой зимой, хотя к этому моменту уже был нанесен достаточный ущерб. Сам Ён Пха проиграли огромные части Пусана Гым Сон Пха и были ослаблены до того, что потеряли все, что имели. Их банда процветала в столице и других регионах, но не там, где это было действительно важно, — в Пусане. Они больше не были неприкасаемыми, и в результате начали появляться небольшие банды, пытающися застолбить долю. Кал Пха перешли из Южного Кенсана и стремительно набирали людей. Чонгук и Хосок решили, что пора уходить, и отправились в Тэгу, в основную территорию и поближе к Юнги. Таким образом, они объединили свои деньги, полученные в Сам Ён Пха, вырвались на свободу и сформировали свою собственную банду. Сначала были только они, Сонми и дюжина или около того мужчин, которые не чувствовали себя преданными Сам Ён Пха после насилия и смертей на улицах, после смерти Лима, лидера их синдиката, который был зарезан в середине оперного спектакля перед его кричащей женой. Новый лидер пригрозил отомстить за их предательство и поклялся, что те не проживут и недели. Прошло полгода, прежде чем тот человек взял свои слова обратно и попросил о сотрудничестве с ними. За это время банда, которую они назвали J.M.J Пха, пополнила свои ряды до 3500 членов, а убийства, за которые они отвечали, совершались вдвое больше, чем по всей стране. Их валовой доход каждый месяц составлял миллиарды вон. Чонгук и Хосок быстро обнаружили, что они были великолепны в вымогательстве, и, благодаря файлам, скопированным с ноутбука Юнги, каждый грязный ублюдок, который появился на его похоронах и считал их благословением, был втянут назад в подчинение после встречи с гаечным ключом. Они выяснили, как работать сообща. Хосок сидел, закинув ногу на ногу и сложив руки на колене с широкой улыбкой, и перечислял все грехи и долги, которые накопились почти за год и были невыплаченными. Пока он говорил, мужчины потели и потели. Затем человек предлагал сумму, позволяющую избавиться от долгов: ее можно было бы выплачивать один раз в месяц. Большинство из них с радостью соглашались, но не все сдерживали обещание. Тогда и выходил Чонгук. Однажды Тэхен назвал его ссыклом, посмеялся над мыслью, что он убил человека, и выбил все дерьмо из него битой. Однако это был старый Чонгук, подросток из Сам Ён Пха со скейтбордом и большим интересом к играм на телефоне, а не к спортзалу. Новый Чонгук не был членом Сам Ён Пха, он принадлежал J.M.J Пха и тоже знал, как махать битой. Он ломал пальцы и коленные чашечки, собирал передние зубы и носил их в кармане пиджака, каждый раз, когда размахивал своей проклятой битой, воображал, что перед ним это был Тэхен, которого он избивал. Это действительно помогало ему лучше прицелиться и сделать крики агонии музыкой для ушей. Неплохо для пары курьеров из Сам Ён Пха: пацана-талисмана и новичка из Кванджу. Однако единственное, в чем преуспел J.M.J Пха, заключалось в убийствах. Ни одна другая банда в Южной Корее даже не приближалась к ним, потому что у них не было традиции держать их привязанными. Они стали новой бандой и принесли с собой новые правила. Они не дрались и не запугали людей, выгоняя с их территории. Они просто совершали хладнокровные убийства, и довольно скоро их сообщения стали громкими, ясными. Иностранные партнеры хотели, чтобы люди банды были на их стороне, защищали их сделки и товар, держали денежный поток более устойчивым, чем раньше. Они произвели революцию в борьбе банд таким образом, что страна никогда раньше не видела, как старая война между Сам Ён Пха и Гым Сон Пха похожа на борьбу на детской площадке. Их маленькая банда стала настолько широко распространенной, что NPA назвали их «раком». Лица Хосока и Чонгука появились во всех объявлениях о розыске. Так они стали самыми разыскиваемыми людьми во всей стране ко второму году работы. Они также были включены в список Интерпола за отмывание денег, но никак не за массовые убийства. Иронично, но это было правдой. Младший сам заходил на сайт и проверял, а затем вместе с другим парнем смеялся добрые пять минут, отключив камеру видеонаблюдения. Он с Тэхеном не стали Бонни и Клайдом, как юноша когда-то представлял в своей тупой юной голове. Чонгук стал лучше, когда Хосок оказался рядом. Это была не разрушительная авантюра, которая заставила бы их обоих взорваться от грандиозных выходок, в которые они сами себя втянули. Он построил целую империю с другом к тому времени, когда ему исполнилось двадцать, а старшему — двадцать четыре. Чонгук когда-то задумывался о том, чтобы купить для себя и Юнги дом в подальше от города, где они могли бы скрыться от ужасов Пусана. Теперь у него было достаточно денег, чтобы купить целый остров Чеджу, если ему захочется. И он купил довольно приличную часть, ибо даже им нужно было куда-то уезжать время от времени. Однако, даже несмотря на все усилия по созданию J.M.J Пха и их пугающе быстрый подъем на вершину, Чонгук все еще не мог перестать думать о Юнги. Он не мог не думать о том, где бы они были, если бы старший был рядом. Его мысли терзал не только он, но и двое других парней: Чимин и Тэхен. Чонгук не видел ни одного из них с тех пор, как Хэундэ-гу был разрушен, а Юнги убит. Ну, он не виделся с ними лицом к лицу. Тем не менее он видел Тэхена через камеру видеонаблюдения достаточно много раз. Почти каждый день, если быть точным. Всегда с улыбкой на лице, от которой у него болело что-то внутри, словно молодой человек, не подросток, резал его снова и снова вместо старшего. Всегда в кожаной куртке со шрамом на левой щеке и убийственным холодом в глазах, даже когда уголки его губ были приподняты и заморожены в кадре. Чонгук смотрел ему в лицо и вспоминал о Джокере. Он не находил его забавным, просто тревожным. Однако на каждом аккаунте Тэхена на камерах его людей, которые даже не пытались подходить к нему на улице, не было ничего о Чимине. Рыжеволосый парень исчез, ушел в подполье, но он не знал, куда именно. Возможно, Тэхен знал, где он, и укрывал старшего, что было бы позором. Было также возможно, что и тот не имел понятия, где Чимин вообще находится, что было бы… Выгодно для них. Ведь что может быть лучше, если бы он мог использовать, чтобы заполучить Тэхена и увидеться с ним лицом к лицу, чем Чимин? — Знаешь, я никогда не бывал в поместье Ким до… — сказал Хосок, устраиваясь в сиденье поудобнее и прижимаясь лицом к стеклу окна. — Сомневаюсь, что они позволили такому подонку из Кванджу, как я, приблизиться к нему, если бы только я не был садовником. — Они разрешат тебе хоронить мертвых, но не думаю, что подпустят тебя к петуниям, — согласился Чонгук, убирая телефон обратно в карман пиджака. Хосок возразил, что лучше будет мочиться на все цветы, и это вызвало, скорее, отвращение, чем удивление. — Старайся не говорить подобное в их компании. Я действительно не думаю, что они будут сомневаться над тем, чтобы надрать тебе задницу после такого. — Если они не хотят, чтобы их сын вернулся без зубов домой или чтобы их дочь плакала, потому что ее дизайнерская сумка была брошена в реку Хан с ее пуделем и вибратором ограниченного выпуска от Channel, то они будут держать мою задницу в спокойствии. — Хосок, я уверен, что Channel не делает вибраторов, — сказал Чонгук, убирая с пиджака пыльцу или грязь с кладбища. — Да? Я был чертовски уверен, что ты пользуешься их моделью, — Хосок очень гордился этой шуткой, и юноша посмотрел на него, чтобы убедиться, что его широкая улыбка даже не дрогнула. — Серьезно, семья Ким все еще имеет уважение в Пусане, если ты можешь поверить в это. Я не верю в это, даже если Сам Ён Пха лижет их ноги. Они все еще держатся за связи с чеболями, чтобы держаться на плаву и оставаться важными. — Да, слышал, что они присматриваются к следующей наследнице Samsung, чтобы женить ее на Сокджине. Однако они соснут, когда узнаю, что мы купили половину ебанных акций… — Хосок взглянул на часы. — Двадцать минут назад. Теперь ее ублажает наследник Daewoo. Ему лет пятнадцать или около того, но это не мешает им ебаться. — Откуда ты знаешь это? — Камеры в люксовом отеле пентхаус класса, — Хосок пожал плечами. — Мы прослушивали комнату, чтобы политик проебался и пошутил про Америку или Северную Корею, ну или сделал что-то подобное. Вместо этого мы получили… Это. Теперь, если какая-нибудь компания нас разозлит, у нас будет куча секс-записей, которые могут попасть в сеть. — Чон Хосок, ни у кого не должно быть столько власти… — Мы — боги. Чонгук заставил себя улыбнуться этому сравнению, но тут же почувствовал, как по спине побежал холодок. Боги. Он вспомнил, как Тэхен говорил что-то об этом, когда они были подростками, когда он был таким наивным. Парень что-то делал… Кажется, смотрел на его татуировку, когда спросил: «Ты думаешь, что ты Бог, Кукки?». Конечно же, Чон ответил, что все люди — боги своих миров и своего разума, но все же здесь он — настоящий бог. Это было не так приятно, как он думал. Юноша не чувствовал себя таковым в своем дизайнерском костюме, когда Тэхен был в порванных джинсах и кожаной куртке, развалившись на Hyosung Aquila 650. Что бы он подумал, если бы увидел его сейчас? Будет ли он ненавидеть того, кем он стал? Будет ли по-странному уважать его? Будет ли он все еще… Любить его? — Когда ты в последний раз навещал его? — вдруг спросил Хосок, затащив его обратно в реальность из воспоминаний, где он и Тэхен проводили ночь в парке под мигающими огоньками самолетов. — Эм… Когда мы были последний раз в Пусане… Три месяца назад. — Но ты ведь разговаривал с ним потом? — Чонгук объяснил, что они общались по телефону каждые несколько дней, но недолго. С Сокджином практически не было тем, на которые можно поговорить. Лицом к лицу молчание не было таким тяжелым, как во время телефонного разговора. — Значит, теперь он немного более… Стабилен? — Он принимает лекарства, если это то, что ты хочешь знать, — сказал младший, вздыхая. — Он больше не кинет в тебя стулом, не переживай. — Хорошо. Мои навыки уклонения от стула, может быть, улучшились с тех пор, но у него хорошо получается прицеливаться. — Тогда не упоминай Юнги, идиот! — Хосок подвинулся на сиденье, когда ворота дома, наконец, открылись, и водитель заехал через них во двор. Чонгук просто ждал, когда машина остановится, и, когда через минуту это произошло, юноша вышел наружу. — Ох, вау… —выдохнул Хосок, практически выпрыгнув из машины и уставившись на дом. Это было четырехэтажное здание из стекла, кирпича и хрома, так что оно не могло не привлечь внимание, потому как солнечный свет отражался от него, ослепляя. Внешний двор был вымощен гравием, но были здесь и большие участки травы и кустарников, придающих свежести довольно скучному зданию. Несколько старинных автомобилей были припаркованы в открытом гараже, и младший видел, что один или два из них были отреставрированы. — Это… — Хосок сделал несколько шагов, положив руки на крышу лимузина. — Скажем, за деньги не купишь хуевый вкус, — Чонгук только фыркнул в качестве соглашения и обошел машину, чтобы добраться до каменных ступеней, ведущих к двери. Старший хотел было постучать, но он схватил его за руку и потянулся свободной рукой, чтобы нажать на звонок. Друг застенчиво улыбнулся. — Все-таки провинциальность тебя не покидает, — заметил Чонгук. — Ты можешь вывезти парня из провинции, но не провинцию из парня, — они оба ждали на ступеньках, и Чонгук задумался, откроют ли дверь или нет. Однако через минуту дверь из красного дерева слегка приоткрылась, на небольшую щелочку, через которую на них уставилась женщина. — О, боже… Это ты, — Чонгук узнал мачеху Сокджина с первого взгляда. Не трудно было поверить, что несколько лет назад она была очень красивой, но потом она начала часто делать пластику, из-за которой ее лицо стало похоже на маску. На нем не проявлялись эмоции. Не помогало и то, что ее волосы были затянуты в пучок так туго, что он оттягивал лицо назад. — Очень приятно видеть Вас, мэм, — сказал сквозь зубы Чонгук. — Я вижу, что Вы выглядите так же хорошо, как и всегда. — Хм, я никогда не поблагодарю хулиганов, которые доставляют неприятности и заставляют меня переживать целый день. Это плохо для кожи, так как на ней могут появиться стрессовые морщины, — она посмотрела на них и презрительно фыркнула. — Что вы здесь делаете? — Мы приехали навестить Сокджина, — ответил Хосок до того, как младший смог придумать язвительный ответ. — Ну, он напичкан таблетками до чертиков, так что вам будет весело поболтать с ним сегодня, — она отошла в сторону и полностью открыла дверь, пропуская обоих внутрь. Чонгук снял свои кожаные туфли стоя, а вот Хосок опустился на колени, чтобы развязать шнурки. Женщина не стала оставаться рядом с ним и просто ушла, исчезнув из виду в другом крыле дома. — Господи, — пробормотал его друг. — Она настоящее испытание, хах? — Напоминает мне мою мать, — согласился Чонгук. — От нее тоже воняло выпивкой в такую рань, но для нее был характерен запах соджу, а не вермут с колой, — он пересек широкую прихожую, чтобы добраться до лестницы справа. — Я тебя обгоню! — Хосок тут же метнулся в левую сторону и в самом деле побежал вверх по винтовой лестнице. Чонгук не мог игнорировать вызов и побежал следом, обгоняя в итоге на несколько секунд. — Блять, я старею… — Постарайся не отставать. Комната Сокджина находилась на третьем этаже, в самом конце коридора. Добравшись до указанной комнаты, они прошли мимо очередного члена семьи, девушки, которая могла быть родной или сводной сестрой старшего. Она не посмотрела на них, но почтительно пожелала доброго дня, спускаясь по лестнице. Только когда она оказалась вне пределов слышимости, Хосок сказал ему, что она — жена какого-то пожилого чеболя, на что Чонгук поморщился. Пустая трата красивого лица. Когда они добрались до комнаты, младший остановился, чтобы собраться с мыслями. Он не мог просто войти, ничего не обдумав и не подготовившись. Прошло три месяца, но парень знал, что старые раны заживают целую вечность, а иногда и вовсе не заживают. Он знал, что каждый раз, когда Сокджин смотрел на него, тот думал о Юнги. После стольких лет, что они провели вместе, старший не мог этого не сделать. Чонгук не мог смотреть на него, не думая о своем погибшем друге. Юнги пытался передать свои последние слова Сокджину, но так и не произнес их, потому было слишком поздно, чтобы произнести их. Он мог сказать ему, чтобы Чон передал ему, что любит его, что сожалеет обо всем или что-нибудь еще, но юноша никогда не узнает правду. Поэтому он не мог не чувствовать, что что-то скрывает от Кима, даже если это было непреднамеренно. — Ты в порядке? — спросил тихим голосом Хосок. — Да, в полном, — пробормотал Чонгук и, наконец, потянув за ручку, вошел в спальню. Комната оказалось большой, с множеством деревянной мебели, светлой или просто окрашенной в белый цвет, со стеклянной поверхностью. Глядя на мебель, он вспомнил Сокджина, потому что, несмотря на его рост и фигуру, в нем было что-то мягкое и почти нежное — красота хрупкости. Чонгук догадался, что теперь это было очень очевидно, поскольку за последние три года у старшего было почти восемь нервных срывов. На противоположной стене, недалеко от массивного окна, стояла большая кровать, и он мог видеть много столиков, удобный диван и книжные полки. Это был очень красивая комната, и если бы была мини-кухня, то все походило бы на небольшой дом, так как даже ванная была рядом. Однако Сокджина не пускали на кухню без присмотра, чтобы он не поранился. Это случалось раньше и могло случиться снова: большой шрам, который шел вдоль внутренней стороны его предплечья, все еще был шершавым, словно шрифт Брайля. Сокджин лежал на кровати спиной к ним, как им показалось, обнимая и прижимая колени к груди. Он выглядел удивительно маленьким на кровати, и этот вид вызвал боль в груди Чонгука. В воздухе витал тяжелый запах цветов, и ему потребовалось мгновение, чтобы заметить бесчисленные букеты, расставленные в вазах по всей комнате. Все было белым, даже лилии. Некая похоронная атмосфера витала в воздухе. — Эй, — мягким голосом сказал Чонгук через некоторое время. — Сокджин, это я, Чонгук. Мы пришли с Хосоком. Ты же помнишь его, верно? Ответа не последовало. Сокджин даже не сдвинулся, когда он вдохнул и выдохнул. Чонгук посмотрел на старшего, и его друг просто молча сказал ему все, что он должен был знать: он — твой друг, ты знаешь, что делать. Старший сел на диван, пока он сам смотрел, как тот пересекает комнату, после чего вновь перевел взгляд на Сокджина. — Я сяду рядом с тобой, ты не против? — Чон сделал несколько шагов вперед и осторожно опустился на кровать. Матрас был настолько мягким, что он почувствовал, как погружается в него, и его поразила мысль: Юнги тоже чувствовал это до того, как они разошлись. Чонгук мялся, а потом нагнулся, чтобы положить руку на предплечье Кима. Ткань его белой рубашки была мягкой на ощупь. — Ты хорошо выглядишь сегодня. —…Нет, — сказал мягким шепотом Сокджин. — Я не очень хорошо выгляжу, совсем нехорошо. — Ну, ты выглядишь так для меня, — добавил Чонгук. — Должно быть, есть свои плюсы в том, чтобы быть настолько красивым, — старший слегка повернул голову, чтобы посмотреть на него. Его пристальный взгляд был тяжелым. Сокджин сломался сразу же после смерти Юнги и потерял способность работать. Чонгуку когда-то казалось странным, что он просто перестал работать в один день, но теперь понимал это намного лучше. Теперь он в полной мере осознавал, как много на самом деле значил для него Юнги. Чонгук слышал истории о том, как влюбленные погибали в течение нескольких лет или, может, месяцев, потеряв часть себя и саму любовь. Он думал, что это бред, но потом смотрел на Сокджина, который из полностью взрослого здравомыслящего человека превратился в разбитого, нервничающего парня, которого не подпускали к острым предметам. Юноша быстро понял, что горе и разбитое сердце делают разные вещи с людьми, и такой милый человек, как Сокджин, просто не мог справиться с сокрушительной реальностью и весом смерти. Но, несмотря на все это, на лекарства и врачей, на срывы, Сокджин все еще был красивым в его глазах, и он знал, что так было и в глазах Юнги. — Странно видеть тебя в костюме, — Сокджин говорил тихим и спокойным голосом. Лекарства, которые он принял сегодня, сильно смягчили его. — Теперь ты выглядишь как взрослый, по-настоящему взрослый, а не как ребенок, играющий в переодевания. — Ну, теперь мне двадцать. Нужно же когда-нибудь выглядеть как взрослый, верно? — Раньше ты одалживал галстуки и всегда носил кроссовки, — сказал его старый друг, прежде чем засмеяться. — Теперь ты бандит. — Бандит? Я предпочитаю термин «бизнесмен», — пошутил Чонгук, взяв его за руку. Он крепко сжал ее, поглаживая большим пальцем по костяшкам его руки. Они были бледными, без шрамов и татуировок, честные руки. Совсем не такие, как у него. — Он говорил, что… — тихо сказал Сокджин. — Он говорил, что был настоящим бизнесменом и был похож на банкира, только не такой нечестный, — с другого конца комнаты Хосок рассмеялся, и он был рад, что тот сделал это, чтобы в комнате не воцарилась тишина. Чонгуку было трудно засмеяться, когда они говорили о Юнги. — Ты не нечестный, Чонгук? — Нет, — ответил он, не теряя ни секунды. — Я вовсе не нечестный, — это была ложь, но этот человек всегда говорил ему, что порой лучше солгать, чем сказать правду. Стоило посмотреть на него, и старший бы увидел его насквозь, но он улыбался немного криво вместо этого. — Хорошо. Ты же знаешь, что он бы не хотел этого. Чонгук перевел взгляд на комод около кровати, замечая фоторамку. Она была серебряной и повернута так, чтобы ее было хорошо видно с кровати. На фотографии, которую юноша раньше не видел, был Сокджин и Юнги. Мин стоял слева, а Ким справа, и, судя по ракурсу и его позе, он держал камеру или телефон. Фотография была сделана несколько лет назад, и если бы ему пришлось угадывать ее возраст, то младший сказал бы, что ей, может быть, лет пять. Сокджин на ней не сильно отличался от того, каким был сейчас. Он казался взрослым, хотя Юнги наоборот выглядел странно моложе. Намного моложе, чем на фотографии, которая была у Чонгука. Наверное, это было потому что он улыбался на фото, и от яркого солнечного света они оба словно светились. Юноша не ощущал себя хорошо, глядя на фотографии. Он чувствовал, что видит что-то невероятно личное и особенное для старшего, и это было неправильно. — Когда ты произнесешь его имя? — спросил Чонгук, с трудом оторвав взгляд от фото, чтобы перевести его на окно. — Я не должен говорить его имя, — ответил Сокджин. В комнате стало тихо, и через несколько минут Чонгук молча посмотрел через плечо на Хосока. Его друг на мгновение посмотрел на него тоже, но затем перевел взгляд на свои босые ноги. Этим он сказал, что не собирается вмешиваться, и в этом не было необходимости. Сокджин не был другом Хосока, поэтому ему не нужно было влезать в их личные дела. Однако Чонгук знал его, близко знал, и в этот момент понимал, что не может говорить без его помощи. Его друг сказал ему, что, возможно, нужно поговорить со старшим о Юнги, назвать его имя, что, возможно, отказ от этого вовсе не сделает хуже. Это был хороший совет, но Чонгук не мог избавиться от чувства, что произнесение имени Юнги каким-то образом заденет его. Откуда-то из дома доносился приглушенный звук голосов, сердитых криков, и один из них, судя по звучному басу, был мужским. Чонгук подумал, что у нескольких членов семьи Ким возникли небольшие разногласия, поэтому они спорили из-за этого. Хорошо, пусть спорят и дерутся друг с другом. Пока Сокджин не был вовлечен, ему было поебать: члены семьи могли убить сами себя, и он не пролил бы слез. Он бы рассмеялся. — Мы снова начнем искать их, Сокджин, — сказал Чонгук, нарушив молчание. — Мы найдем их обоих. Мы не собираемся сдаваться. — У тебя всегда была ужасная привычка гоняться за чем-то, Чонгук, — произнес тихо старший. — За тем, чего у тебя не должно было быть. — У меня еще есть ужасная привычка игнорировать хорошие советы, — заметил Чонгук и увидел, как губы парня слегка приподнялись в уголках. Улыбка была все еще прекрасна для его глаз. — Чонгук… Что ты собираешься делать, когда найдешь их? — спросил Сокджин, неосознанно сжимая его пальцы. — Я не уверен, — соврал он. — Как ты думаешь, что мне следует сделать? — Простить их, — сказал Ким едва слышным шепотом. — Я думаю, ты должен простить их. Вскоре после этого разговора они покинули спальню, потому как Сокджин устал и сказал, что чувствует себя не очень хорошо. Чонгук не удивился. Сегодня была годовщина смерти Юнги, и ему тоже было плохо. Это была не лучшая идея встретиться с ним сегодня, но они были в Тэгу в течение всего дня, и был смысл съездить в Пусан на некоторое время. Чонгук пообещал навестить его в ближайшее время, гораздо раньше, чем в этот раз, и, возможно, они выйдут из поместья, вместо того, чтобы сидеть взаперти в его комнате. Сокджин сказал, что ему это понравится, и Чонгуку нравилось думать, что он сказал правду. — Едем домой, на Чеджу, — сказал Хосок, завязывая шнурки. — Во всяком случае, ненадолго… — Что? Ты хочешь уехать? — пошутил Чонгук, глядя на то, как тот принялся за другую туфлю, торопливо завязывая шнурки. Его друг закатил глаза, но на лице появилась мягкая улыбка. Затем он встал и открыл дверь перед ним. — Знаешь, Сокджин заставил меня задуматься, — сказал Хосок, когда они вышли на крыльцо. — О чем-то, о чем я никогда даже не задумывался. — Да? — Да. Что именно мы будем делать, если нам удастся поймать парочку, а? Чонгук взглядом медленно описал сад, перебирая свои мысли. Конечно, раньше он много раз обдумывал этот вопрос в своей голове, часто в те часы, когда он изо всех сил пытался заснуть и проводил долгие часы, глядя на стеклянный потолок их дома на Чеджу. Он думал обо всем, но всегда возвращался к одному и тому же ответу. — Ты знаешь, что мы собираемся сделать с ними, — сказал Чонгук, поправляя пиджак и одергивая рукава. — Мы убьем их.