Молите (на коленях)

      – Доктор Боско! – Тэхён испуганно задерживает дыхание; он не успел приземлиться в своё кресло, и устало откинуться назад, как в кабинет влетел взлохмаченный санитар-стажёр, что заступил на работу только два дня назад.       Альфа задыхался, будто пробежал три лестничных пролёта. Его халат был надет наизнанку, рукава нелепо завернулись до локтей, а выбившиеся из‑под медицинской шапочки тёмные волосы прилипли ко лбу. Он судорожно вцепился в дверной косяк, Тэхён приподнял одну бровь, видимо, чтобы не потерять равновесие и не упасть.       – Там Юн Имин хочет видеть именно Вас, – глубоко глотает воздух, кадык его нервно дергается, а доктор Боско вымучено стонет. Всего на секунду даёт своей усталости свободу, прикрывая глаза ладонью, а затем решительно поднимается, направляясь на выход.       Санитар дёргано отходит на шаг, пропуская омегу, и семенит следом, еле поспевая за быстро шагающим доктором, который на ходу расстёгивает пуговицы – одна, вторая, – и с резким шумом ткани откидывает подол белого халата в стороны, будто сбрасывает с себя невидимую тяжесть. А в висках набатом пульсирует ёмкое «слишком».       Слишком давит, слишком тесно, слишком устал.       – Есть то, что я должен знать? – Боско слегка поворачивает голову в сторону альфы и беззлобно хмыкает, замечая его напуганный вид. Видимо, паренёк ещё не до конца понял, куда пришёл работать и с какими людьми ему теперь придётся сталкиваться.       Здесь, в этом комплексе отделений, всё устроено так, чтобы держать опасность под контролем. Полицейский участок – передний край: задержания, расследования, протоколы. А за переходом – глубина, психиатрическая больница, куда отправляют тех, кого уже нельзя просто посадить за решётку. Тех, чья угроза исходит не только от воли, но и от разума, сошедшего с оси.       Парень же всего секунду мешкает, при этом нервозно раскатывает рукава медицинского топа, просто чтобы занять беспокойные руки, и вспоминает, что ему сказал другой санитар, когда отправлял на поиски доктора.       – Его поведение поменялось после обеда, когда конвой вёл его обратно в изолятор. – стажёр прочищает горло, настороженно косясь на Боско, – Нашёптывал, что Вам нужна помощь.       – Мне? – доктор в недоумении изогнул губы и приподнял бровь, кидая беглый взгляд на санитара.       – Д.. да. Говорил, что вы смертельно больны и срочно должны прийти к нему на приём.       — Что ещё он сказал? — тихо спрашивает доктор.       — Больше ничего. Только это.       Тэхён резко останавливается и делает один глубоки вдох, задерживая дыхание на несколько секунд и тяжело выдыхает, небрежным движением откидывая чёлку назад, она липнет ко лбу, жутко раздражает, мешает сосредоточиться. Весь остальной его вид остаётся безупречным, даже после долгих часов на ногах. Под расстёгнутым белым халатом видна шёлковая блузка – мягкая, с лёгким матовым блеском. Она подчёркиваеть линию плеч и не сковывает движений. Брюки строгого кроя идеально сидят, аккуратно облегают бёдра и ноги, не мешая быстро передвигаться по коридорам. Короткая мужская стрижка смотрится аккуратно: волосы не длинные, с лёгкими локонами, едва заметной волной. Несколько непослушных прядей падают на лоб, но Тэхён каждый раз привычно отбрасывает их назад.       Воздух хранит тонкие оттенки запахов. От Тэхёна исходит лёгкий аромат персика – нежный, едва уловимый за блокаторами: по правилам безопасности на рабочем месте все сотрудники принимают препараты, подавляющие естественные феромоны. Рядом, от стажёра, доносится сдержанный запах бергамота – тоже приглушённый, дисциплинированный, без лишней интенсивност.       От пациентов же не исходит ничего. Их организмы полностью подчинены препаратам – ни намёка на личные ароматы, ни следа феромонов. Воздух в коридорах больницы кажется почти искусственным – чистым, обезличенным.       Тэхён фокусирует взгляд на совсем уже потерянном парнишке. Ли Чан, подмечает он бейджик на левом нагрудном кармане синего медицинского топа.       Омега видел, как парень – едва ли старше двадцати двух, с взглядом, где студенческий максимализм ещё не успел сгореть в костре реальности – вздрагивал при каждом его резком движении. Он прекрасно понимал: его собственное поведение, это нервное, раздробленное на осколки возбуждение, возможно, пугало подчинённого больше, чем сами буйные пациенты за двойной дверью. Но остановиться он не мог. Три суток без сна превратили его нервы в натянутые до хрипа тетивы, а рефлексы – в машинальную ломку, где каждый жест выходил отрывистым, угловатым, словно он двигался не в воздухе, а в густой воде.       Пациенты – его пациенты, за которых он отвечал кровью и подписями – разом решили устроить апокалипсис. Рецидивы накрыли их волной, и теперь вместо терапии была одна сплошная бумажная война. Отчёты, акты, объяснительные – волокита тянулась за ним хвостом змеи, готовой ужалить в спину в любой момент, когда руки опустятся. Они были в острой фазе. В их головах, перегретых маниакальным огнём, рождались планы побегов – изощрённые, как механизмы старинных часов, где каждый шарнир продуман, каждый ход рассчитан на три хода вперёд. И эти планы стоили ему людей. Четверо санитаров ушли в больничные – сломанные, сорванные суставы, сотрясения мозга. Плата за попытки удержать разумы, решившие, что стены отделения – это всего лишь декорации для их воли.       И эти… из соседнего крыла. Ребята, которых выставили конвоем в его отделении особо опасных. Они занимали позиции, да – стояли у дверей, развалившись на стульях, – но выполняли работу с такой небрежностью, с таким пренебрежением к элементарной дисциплине, что казалось: они не охраняют, а декорируют пространство своим бесполезным присутствием, словно манекены на витрине, забытые выставить в рабочее положение. Теперь ему предстояло писать акт. Ещё один документ в копилку Тэхёна Боско – о ненадлежащем исполнении должностных обязанностей, адресованный начальству полиции. Потому что кто, если не они, должны были обеспечить порядок? Но нет – они превратили психиатрическое отделение в детскую площадку без воспитателя, где каждый делает что хочет, а последствия вешаются на шею главного доктара.       Тэхён тяжело выдохнул, чувствуя, как в груди застревает ком из усталости и злости. Не в детском саду же мы работаем, чёрт побери!       – Юн Имин – серийный убийца. – помотав головой, омега продолжил свой путь, небрежным движением руки показывая Ли следовать дальше, при этом решившись на краткую лекцию. – У него диагностирована шизофрения и диссоциативное расстройство идентичности. Эти психические заболевания имеют схожие симптомы, поэтому их часто путают. – издаёт тихий смешок доктор. Их не просто путают, а отождествляют, принимая за одно и то же расстройство, – Но это разные миры. При диссоциации... – он сделал паузу, подыскивая образ, – Человек словно трамвай, в который сели несколько пассажиров, и каждый по очереди берёт руль. Они сменяют друг друга, но никогда не существуют одновременно. А шизофрения – это когда один пассажир сидит за рулём, но дорога под ним вдруг превращается в реку, а руль – в змею. Раскола нет. Есть искажение реальности настолько полное, что она перестаёт быть общей. Наш Имин вобрал в себя всё самое жуткое из обоих миров. И это делает его особенно... интересным. – после большого лифта по правую руку они заворачивают в небольшой коридорчик, в конце которого железная дверь, ведущая в часть здания с изоляторами.       Стажёр дышит чуть чаще обычного – Боско слышит это за своей спиной. Видит боковым зрением, как парень сжимает и разжимает пальцы. И понимает: сейчас в голове у альфы мечутся те же мысли, что когда‑то крутились в его собственной голове. Что за этой стеклянной стеной – не просто больные люди, там преступления, мотивы которых нормальный человек не в силах постичь и глаза, в которых нет ничего человеческого.       Отделение с изоляторами не было большим, в узком коридорчике было лишь шесть специально оборудованных комнат, имеющих строгий и функциональный дизайн, отвечающий стандартам безопасности. Они оборудованы прочными металлическими стенами и дверью с замком, которые предотвращают возможность самоубийства или нападения пациентов. В палате есть стол и пара стульев, один из которых укреплен на полу, чтобы исключить их использование в качестве оружия.       Кроме того, в палате установлены камеры видеонаблюдения и система связи, позволяющие медицинскому персоналу контролировать ситуацию и оперативно реагировать на любые инциденты.       Несмотря на жесткие меры безопасности, палата освещена естественным светом и имеет нейтральную цветовую гамму, создающую комфортную атмосферу для бесед между врачом и пациентом. А также, именно в этих палатах комиссары проводят дознания, если нужно установить новые факты и дополнить картину преступления; некоторые, находящиеся здесь пациенты, общаются с оставшимся рядом с ними родственниками; врачи ведут беседы, наблюдая изменения в состоянии больного, записывая их в карточку для архива.       У одной из ближних комнат по бокам от двери стояло по человеку из конвоя и два массивных санитара больницы, со сцепленными руками за спиной и перетаптывающихся с ноги на ногу. Металлический лязг ключей, перебираемых в руках одно из них, разносится эхом по узкому коридору, подчеркивая его стерильную и пугающую тишину. Тэхён в нетерпении глазами показывает санитару на связку ключей у него в руках, и тот с резким поворотом, открывает тяжелую дверь. Запах антисептика, смешанный с приглушенными нотами человеческого пота, сразу бьёт в нос, вызывая легкую дрожь отвращения.       Внутри слышен приглушенный шепот, и Тэхён мгновенно узнает его – низкий, тягучий голос, словно змеиное шипение. Это голос Юн Имина, человека, чьи деяния породили не только ужас, но и жгучее любопытство в душе доктора.       – Постоишь здесь, – бросает Боско Ли Чану, не глядя на него, и тот, в ответ, лишь нервно кивает, и так не особо горя желанием сталкиваться лицом к лицу с Юном, отступает назад, словно боясь заразиться от ауры, исходящей из этого изолятора. Тэхён же, не тратя времени, переступает порог.       Имин сидит на закрепленном кресле, его руки скованы специальными ремнями на подлокотниках. Он поворачивает голову назад, поднимает взгляд, когда Тэхён входит, и на губах его появляется кривая, неживая усмешка. Глаза его горят лихорадочным огнём. Он качает головой, словно приветствуя старого знакомого, и его голос, когда он начинает говорить, наполнен почти интимной теплотой.       – Ах, должно быть мой любимый пациент пожаловал. – протянул он, слегка наклонив голову к правому плечу.       Тэхён не отвечает, подходя ближе и вглядываясь в пациента. Имин выглядит странно спокойно для человека, чьё безумие с недавнего времени является одной из самых жутких легенд этого места. Только его глаза мечутся, то сужаясь до тонких щелочек, то расширяясь. Тэхён обходит мужчину и садится с другой стороны стола, продолжая всматриваться в лицо мужчины. Его мимика отличается от обычного состояния, альфа значительно чаще смотрит в сторону и реже фиксирует взгляд на самом докторе, да в принципе на чем-либо, брови его опущены, нос сморщен, а нижняя губа выпячена.       – Доктор Юн, – решает подыграть Боско, – Что происходит? Со мной что-то не так? –спрашивает он, голос звучит ровно, без намека на эмоции. Он знает, что показывать какие-либо признаки волнения или страха в присутствии таких людей, как Имин – это как подливать масло в огонь их безумия.       В секунду лицо альфы меняется, расслабляется, он медленно поворачивает сначала голову в сторону Тэхёна, а затем резко поднимает глаза, фокусируя холодный взгляд в глазах напротив.       – Я хочу помочь Вам, доктор, – Имин снова усмехается, на этот раз еще более странно, словно он знает, что–то такое, чего Тэхён даже не подозревает. – Вы больны, очень больны. Но я знаю, как Вас спасти.       Тэхён хмурится, его усталость, кажется, наваливается на него с новой силой, но он не позволяет этому проявиться. Он смотрит на Юна с холодным любопытством, словно изучает редкий, ядовитый вид насекомых под микроскопом.       – Какая ирония, – говорит он, медленно, тщательно взвешивая каждое слово. – Серийный убийца, пытающийся спасти чью-то жизнь.       Имин начинает смеяться, и этот смех звучит неестественно, будто разорванный на части.       – О... – тянет он, качая головой, и в его глазах пляшет безумие, – Теперь и я вижу, что Вы на краю, – он делает паузу, и его взгляд становится пугающе серьезным, – Понимаете, – он причмокивает губами, издавая неприятный влажный звук, – Они каждый день на протяжении долгого времени, я, если честно, уже сбился в подсчётах, говорят о Ваших анализах.       Тэхён молчит. Он должен был ожидать чего-то подобного, статус пациента исключал применение сильных препаратов: нельзя было заглушать его сознание, превращать в пассивный объект наблюдения. Следствие ещё не завершено, показания нужны живые — с эмоциями, реакциями, вспышками обострённого восприятия. Но сейчас, когда Юн смотрит на него этими пронзительными, лихорадочными глазами, он на долю секунды чувствует почти неуловимое покалывание страха, проникающее в его кости. Этот человек нечто гораздо большее, нечто непредсказуемое и опасное.       – Мои коллеги. – Имин небрежно поднимает руку и дрожащим пальцем указывает на голову, криво улыбаясь. Какого чёрта? Ремни не были пристёгнуты?       – Знаете, – он выдерживает почти театральную паузу, – Они говорят, что у Вас гнилое сердце. – он переводит хаотичный взгляд на грудную клетку Боско, покачивает головой, будто соглашаясь с чем-то и возбуждённо облизывая нижнюю губу, проезжаясь по ней верхними губами, оставляя влажный, блестящий след.       – Мистер Юн? – омега начинает чувствовать неладное, когда вторая рука пациента медленно съезжает с подлокотника, без, о, ради всего святого, ремня, и заводится за спину, а глаза перестают моргать, словно стеклянные, уставившись прямо на него. Он, как можно более непринужденно, пододвигается к столу, делая вид, что поправляет низ халата и мрачно подмечает холодный пот на ладонях. Складывает ногу на ногу так, чтобы одно из колен было под столом ровно посередине, там, где находится красная кнопка для вызова помощи в случае необходимости. Инстинкты кричали об опасности, как сирены в ночи, омега знал, что в такие моменты лучше всего избегать резких движений, но каждая секунда, каждая пауза, словно раскаленная игла, вонзалась в его нервы.       – Мистер Юн… – не успевает договорить доктор, как Имин резко, со свистом, похожим на утробный рык и с грохотом падающего стула, встает, подавшись вперед, словно хищник, быстро, опираясь на левую руку и правое колено, запрыгивает на стол, достает правую руку из-за спины и заносит её над Тэхёном.       Всё происходит настолько быстро, что Тэ не успевает сообразить абсолютно ничего, единственное, что он различает, сквозь поплывшее сознание, из окружающего – это оглушительную боль в колене от удара о твердую кнопку, жгучее чувство на щеке, запах собственной крови и нарастающий окружающий шум от топота множества тяжелых ботинок.       – Доктор Боско! – молодой санитар с ужасом подлетает к омеге, помогая подняться на ноги, его пальцы дрожат, когда он осматривает кровоточащую рану на щеке, с нее капает багровая кровь.       Боско дезориентировано наблюдал, как Имин, рыча и скалясь, словно загнанный в угол дикий зверь, громко хохочет. Его смех резкий, нечеловеческий, похожий на карканье ворона, заставлял Тэхёна морщиться. Оскал альфы отвращал, демонстрируя всю мерзость и жестокость, скрытую под тонкой оболочкой человека. Санитары и охрана, с криками и руганью, забегали в камеру, их ботинки, с глухим грохотом, словно копыта стада, вбивались в плитку пола, и этот хаотичный топот смешивался с пульсирующим гулом в голове Тэхёна, усиливая его замешательство.       Омега знал, что нельзя поддаваться панике. Нельзя позволить хаосу поглотить его разум. Он чувствовал, как Ли Чан, испуганно задыхаясь, дыхание его прерывалось от ужаса, дрожащими руками старается помочь ему и Тэхён, тряхнув головой, цепляется за него, как за спасительный круг.       Омега взглянул на Имина, которого повалили на пол и, как бешеную собаку, захлебывающуюся собственной слюной, скрутили несколькими санитарами, их руки были покрыты потом, а лица искажены гримасой презрения.       Глаза Юна горели безумием, и казалось, что там, в их глубине, плясало само дьявольское пламя, а из уголков его рта текла слюна, он продолжал рваться и выть, издавая утробный, животный вой, полный какой–то тёмной, болезненной эйфории, словно он наслаждался собственным падением. Хотя Тэхён мог с уверенность сказать, что тот действительно наслаждался.       Сквозь толщу крови в ушах, заглушавшей все остальные звуки, Тэхён слышал его крики, каждое слово, словно нож, вонзалось в сознание, полные яростной ненависти, обжигающей злобы.       – Ты мой, доктор Боско! – кричал альфа, сплевывая сгусток крови и слюны на пол, где образовалось маленькое кровавое озерцо. – Ты уже мой! Твоё сердце сгнило, и я чувствую это гниение!       Ли Чан, с расширенными от ужаса глазами, помогал Боско выйти из камеры. Тэхён ощущал его дрожь, но чувствовал, что его собственный тремор не был слабее, что его конечности были словно налиты свинцом, и голова отказывалась работать, в нее определённо без его ведома набилось ваты. Он чувствовал терпкий, неприятный металлический запах, въевшегося в саму ткань его халата, и, казалось, в его собственную кожу.       Они вышли в коридор, где царила суматоха, а санитары и охрана выстраивались в строй, готовясь к выводу Юн Имина из отделения изоляторов. Тэхён увидел, как санитары волокут его, как окровавленную куклу, его голова болталась из стороны в сторону, словно сломанная игрушка, а глаза закатывались под веки, обнажая белочную оболочку, и из его носа сочилась кровь, капая на пол красными каплями, оставляя за собой кровавые следы, но он продолжал бормотать что-то бессвязное, его губы продолжали шевелиться, но не издавали ни звука.       Тэхён оперся на стену, стараясь отдышаться, его ладони, вспотевшие и холодные, скользили по холодной поверхности. Его разум ощущался перегруженным процессором, потому что зависал, не в силах осмыслить все произошедшее, и казалось, что его собственная личность распадалась на части, в данный момент он чувствовал себя уязвимым как никогда, словно обнаженный нерв, на который надавили раскаленной иглой, и эта уязвимость, как горький привкус, осталась на его губах, на его языке, проникая в его сознание, словно яд. Что же с ним происходит? Неужели усталость достигла своего апогея. Потерялся в произошедшем, как первокурсник.

***

      Как бы он ни уставал, Тэхён любил свою работу, так, как, наверное, можно любить только встречу с любимой душой. Каждый пациент был для него лабиринтом, где за поворотом скрывалась новая истина, а их истории он аккуратно и кропотливо разбирал, как антикварный механизм. Осторожно, с благоговейным трепетом, выискивая ту самую шестеренку, что заставляла всю систему идти в разнос.       Кабинет был его лабораторией, пространство для «экспериментов» с человеческим сознанием. На полках десятки книг, монографий, а на столе блокнот с важными пометками, больше похожие на шифры разведчиков, который он носит с собой почти всегда.       Профайлинг был для него высшей формой интеллектуального азарта. Хотя в Италии такой специальности официально не существовало, во всех документах он значился как психиатр с узкой специализацией в области криминалистики. Когда полиция приносит дела об очередном убийстве, пальцы омеги скользят по строчкам отчётов, глаза вчитываются в детали, мозг выстраивает цепочки. Вот здесь – избыточная жестокость, указывающая не столько на цель, сколько на ритуал. Там – продуманная чистота сцены преступления, выдающая холодный, расчётливый ум. А вот этот неуместный предмет, оставленный на виду… послание? Вызов?       Фотографии с места преступления для него как пазл, где каждая деталь – улика. А хаос эмоций, как называли полицейские показания свидетелей, Тэхён скромно считал нитями, ведущими к распутыванию узлов.       Я бы залез к ним под скальп, любит говорить Тэхён, когда речь заходит о его работе, если бы это помогло понять, как работает этот удивлено чудовищный мозг. И в этих словах не было ни капли преувеличений. Ему действительно хотелось видеть: как вспыхивают нейроны в момент принятия решения, а влюблённость становиться одержимостью.       Он обожал парадоксы психики. Он любил читать литературу по криминалистике, слушал подкасты других специалистов – но это увлечение зародилось ещё в детстве, когда он, прячась под одеялом с фонариком, зачитывался детективами о серийных убийцах, тогда его сердце колотилось так, что казалось – соседи услышат. Как психопат может быть обаятельнее любого актера, как шизофреник выстраивает логические цепочки, не доступные «здоровому» уму. Как убийца способен рассуждать о морали с чистотой философа. Эти противоречия не пугали – они зажигали в нём огонь. Его рабочие день часто заканчивался за полночь. Он сидела в полумраке, окруженная стопками больничных карт, записывая наблюдения и динамику пациентов, а когда-то в окружении своих собственных записях, уголовных дел, составляя психологически портреты.       Но сейчас Тэхён буквально влетает в свой кабинет, с грохотом захлопывает дверь и резко поворачивает ключ в замке – два оборота, чтобы наверняка. Дыхание сбитое, прерывистое, пальцы дрожат, но движения чёткие, выверенные: он почти бежит к столу, подол халата с тяжёлым шорохом задевает угол кресла. Резким рывком тянет нижний ящик – тот застревает на полпути, и Тэхён выругивается сквозь зубы, дёргает сильнее. Ящик поддаётся с противным скрипом, обнажая содержимое: среди стопок бумаг и забытых ручек тускло поблескивает металлическая коробка переносной аптечки.       – Проклятье, – шипит он, дрожащими пальцами распахивая крышку. Внутри – стерильные салфетки, бинты, антисептик во флаконе с треснувшей этикеткой, набор пластырей разного размера.       Он берёт салфетку, смачивает её антисептиком и не глядя, но стараясь аккуратно протирает кожу вокруг раны, стирая следы крови. Жжёт ощутимо, но он не морщится, только шумно выдыхает сквозь сжатые зубы. А после выхватывает самый широкий из пластырей и срывает защитную плёнку с резким треском. Взгляд мечется по столу, ищет зеркало – находит в углу, между стопкой книг и чашкой с остывшим кофе. Поднимает голову, вглядывается в отражение.       На левой щеке свежая царапина, оставленная пациентом: неглубокая, но длинная, тянется от скулы почти до уголка губ. Края чуть разодранные, по ним снова выступили мелкте капли крови, одна уже скатилась вниз, оставив на коже влажную алую дорожку. Кожа вокруг покраснела, слегка припухла – видно, что зацепило недавно, и место щиплет при каждом движении лицевых мышц.       Тэхён стискивает зубы, прижимает пластырь к царапине на щеке. Боль вспыхивает резкой, колющей волной, заставляя его на мгновение зажмуриться. Он глубоко вдыхает, задерживает дыхание на три счёта, и медленно выдыхает. Пальцы подрагивают, но он не даёт им дрожать. Сжимает кулак, разжимает. Снова сжимает. Принудительная перезагрузка, техника, которую он выучил несколько лет назад.       Осторожно разглаживает края пластыря, стараясь прижать их плотнее – но неровная поверхность щеки мешает, пластырь чуть морщится у виска. Ещё раз смотрит в зеркало: пластырь держится, хотя и лежит неидеально. Он протирает алую дорожку, красный след всё ещё заметен под краем клейкой ленты. Взгляд Тэхён становится жёстче, решительнее. Он бросает испачканную салфетку в корзину, прячет аптечку обратно в ящик и проводит ладонью по волосам, отбрасывая прядь с лица.       Стук в дверь неожиданно пугает, плечо дергается, почти незаметный, но он чувствует это во всём теле. Глаза метаются в сторону двери с каким-то странным, вороватым испугом, словно он пойман за чем-то запретным, и уже готово крикнуть «заходите», но тут память подкидывает ему ключ – чёртов ключ, которым он сам запер чёртову дверь. Короткий вздох и он семенит к двери, проворачивает ключ быстро, слишком громко, и в тот же миг дверь распахивается извне, воздух ударяет в лицо.       – Святое небо, Тэхён! – Хосок протискивается в кабинет, оттесняя омегу в сторону, и не глядя захлопывает дверь ногой. Его пальто ещё пахнет улицей, влажной и холодной, а под ним – полицейский костюм, слегка помятый, как будто он сидел в машине слишком долго. Волосы у виска влажные, прилипшие коже — он шёл под дождём и Тэхён замечает это мельком, прежде чем успевает поднять глаза выше. Альфа аккуратно обхватывает его лицо двумя ладонями, тёплыми, чуть шершавыми и поворачивая к себе пострадавшей стороной, невесомо проводит большим пальцем по пластырю. – Ему это не понравится, – с тяжёлым вздохом подытоживает.       – Ничего страшного, рабочий процесс, нужно будет скорректировать лечение Имина, но всё ещё избегая тяжёлых препаратов, – парень освобождается от рук и отходит на шаг назад. – Чай, кофе?       Хосок хмурится, не сводя тяжёлый взгляд с пластыря на его щеке. Альфа снова делает шаг вперёд, сокращая дистанцию, и понижает голос:       – «Рабочий процесс»? Ты в крови, Тэхён.       Тэхён закатывая глаза вверх, к потолку, куда угодно, только не к нему. Отворачивается к небольшому столику у окна, где стоит электрический чайник и пара чистых чашек. Его пальцы дрожат, когда он берёт одну из них и машинально протирая салфеткой.       – Всё под контролем, ты очень преувеличиваешь, Хосок, – отвечает он чуть резче, чем хотел, поэтому, выругавшись про себя, оставляет кружку, прикрывает глаза и уже более мягко продолжает, – Имин нестабилен, но царапина – мелочь по сравнению с тем, что могло быть отправь я к нему незнающего его анамнеза человека. Я его веду, я его доктор.       Хосок подходит сзади, но не касается. Вместо этого обходит его и опирается бедром на столешницу, скрещивая руки на груди. Тэхён наконец поворачивается к альфе, и в его глазах — усталость, а под ней глубже, упрямство, это детское «не заставишь», что лишь заставляет Хосока снисходительно приподнять уголки губ.       Чайник вскипает, шипением и бульканьем заполняя пустоту. Тэхён берёт вторую чашку, ставит перед ним, достаёт из ящика банку с кофе, и пальцы его на мгновение задерживаются на этикетке.       – Кофе, значит, – кивает сам себе, когда мужчина так не даёт овтет.       Хосок молча ловит омегу за запястье, когда он протягивает ему чашку. Его взгляд тёплый, омега на мгновение замирает, а затем снова затем осторожно высвобождает руку. Чужие прикосновения триггерят нервы, срываться больше не хочется. Хосок смотрит ему в глаза, и на долю секунды маска профессиональной невозмутимости даёт трещину.       – Я просто беспокоюсь, – сокрушается Хосок, поглаживая чужое запястье большим пальцем и не отрывая взгляда от его лица, пытаясь создать зрительный контакт, – Ты каждый раз лезешь в клетку к тигру без палки, Тэхён. И каждый раз уверяешь, что всё под контролем. Но однажды… – он замолкает, не договаривая. Он просто не может.       – Однажды я могу ошибиться, – заканчивает Тэхён за него, уже без резкости. – Я это понимаю.       Хосок качает головой, моргает редко, медленно, и Тэхён знает этот жест: Хосок не верит, но не хочет спорить. По крайней мере, не сейчас. Не здесь.       — Ты не убедил меня, — говорит Хосок наконец, и голос его ровный, почти дружелюбный, но уголок губ дрогнул  вниз, на долю секунды,  прежде чем выровняться в нейтральную линию.       – Кстати, когда возвращается твой брат? – спрашивает Боско, но вопрос вырывается как-то слишком громко в тишине кабинета. Он сам слышит эту фальшь, эту отчаянную попытку сменить тему. Вспоминает слова Хосока. Кое-кому порез на его щеке действительно придётся не по вкусу.       – Чонгук возвращается завтра утром, – отвечает Хосок, подхватывая кружку и невольно сжимая пальцами её бока, делает осторожный глоток горячего напитка, – Прилетает первым рейсом из Флоренции. Я должен буду его встретить в аэропорту.       – Он звонил? – в его голосе альфа улавливает смесь облегчения и тревоги, которую омега никак не может скрыть, – Вчера, позавчера? Говорил, как себя чувствует?       – Только сообщение. «Всё хорошо. Скоро дома». – мужчина цитирует с лёгкой усмешкой, но она не доходит до глаз. – Ты же знаешь, как он не любит, когда волнуются. Тэхён смеётся – коротко, нервно, звук, который он ненавидит в своём голосе. – Знаю. Потому что сам такой же.       Он отходит к окну, спиной к Хосоку, и смотрит на парковку внизу — машины, люди, этот неспешный вечерний ритм города. В стекле мелькает отражение Хосока, тёплое и размытое, свет фонарей растекается по асфальту лужами мёда, и внезапно хочется разделить эту тишину — не потому, что в ней тяжело, а потому что в ней слишком хорошо, чтобы молчать в одиночестве.       – Завтра после аэропорта привези его сюда, – говорит он наконец, пальцы снова касаются холодного стекла, что приятно холодит ладони, – В клинику. Не домой.       – Ты уверен? – Хосок морщится. – Он хотел домой. Говорил об этом каждый раз, когда звонил.             – Я знаю, – Тэхён поворачивается, и в его глазах огонь, который Хосок уже видел. – Но дома он будет один. А здесь – я. Знакомые стены, запахи, его кресло у окна. – он запинается, ищет слова, машет рукой. – Здесь безопаснее. Для него. После такой-то встречи в родном городе.       Хосок молчит всего секунду, а потом шёпотом:       – Ты боишься, что он...?       – Я боюсь всего, – перебивает Тэхён, и это признание вырывается слишком быстро и честно. – Что он наверняка устал. – он замолкает, прикусывает губу. – Без меня, без тебя, без тех, кто знает, как с ним разговаривать, когда он заикается, когда он плачет, когда он... – снова запинка, – когда он не может вспомнить слово «ложка» и злится на себя за это.       – Он справился, фратти – говорит Хосок тихо, ставя кржку на край стола и ближе подходя к Боско, заключая его в мягкие объятия.       – Я знаю, – Тэхён кивает, утыкаясь лбом в чужое плечо, а в его голосе – гордость, искренняя, детская. – Привези его сюда. Пожалуйста.       Молчание, в котором Хосок кивает, медленно, словно самому себе. Альфа отстраняется и снова смотрит на пластырь на щеке омеги, потом на окно – дождь начинает усиливаться. Через несколько секунд рация на столе оживает, и голос диспетчера чётко произносит:       – Инспектор Чон-Тоссо , запрашиваем подкрепление в город. Улица Виаледельи Артист, инцидент с участием нескольких лиц. Требуется ваше присутствие.       Хосок отвечает коротко: «Выезжаю», – и его шаги быстро затихают в коридоре. Дверь тихо щёлкает за ним – звук этот кажется Тэхёну слишком громким в наступившей тишине. Он остаётся один. Омега медленно подходит к окну, закусив губу, и по излюбленной привычке обнимает себя за плечи, смотрит на капли дождя, стекающие по стеклу, и мысли его невольно возвращаются к Чонгуку.       Перед глазами встаёт его образ – тот, что он запомнил с последней встречи: аккуратная полицейская форма, чуть неровно застёгнутая верхняя пуговица (он всегда так волнуется), блокнот в руке, который он держит, будто талисман. В памяти всплывают детали: как он однажды принёс ей чашку мятного чая и сказал: «Вам нужно согреться, Вы дрожал», – заметив то, чего не заметили другие.       Он ведь такой... настоящий, – думает Тэхён, бездумно всматриваясь в вечерний дождливый город. Ни капли фальши. Видит мир иначе, но видит его целиком – каждую мелочь, каждую неровность на стене, каждое неискреннее слово.       Он вспоминает рассказ Хосок о том, как Чонгук нашёл связь между кражами, которые все считали случайными. Он не просто смотрит, – он действительно видит, – говорил тогда Хосок. – И запоминает всё. Вчерашний разговор, позавчерашний взгляд, царапину на двери, которая появилась три недели назад.       Тэхён невольно касается пластыря на щеке. Царапина отдаёт пульсирующей болью, воспоминание о столкновении с Имином всё ещё здесь – как напоминание о том, насколько хрупок баланс между контролем и хаосом. Хоть омега и упорно прививал себе контроль долгие годы, всё равно порой мир словно проверял его на прочность – швырял в лицо реальность, которая не укладывалась в его выстроенные схемы.       И Чонгук, с его особым восприятием мира, кажется ему сейчас особенно уязвимым перед лицом эмоций, которые пробудит встреча с биологическими родителями впервые за много лет в разлуке.       Что они ему сказали? Похвала? Упрёк? Или просто молчание – самое тяжёлое из всего? Тэхён их ни разу не видел, он не знает какие они, на что они способны.       В воображении Тэхён рисует картину: Чонгук стоит перед ними – взрослый мужчина в полицейской форме, но с глазами ребёнка, который когда-то ждал, что за ним вернутся. Он старается держаться прямо, улыбается, но пальцы сжимают блокнот – его якорь в бурю. Он верит в справедливость, не в ту, что на бумаге, а в настоящую: где добро побеждает, где близкие не бросают, где усилия вознаграждаются. И эта вера – она же его сила и его слабость одновременно.       Омега вспоминает, как альфа показывал ему фото с тренировки по стрельбе – гордый, как ребёнок, получивший первую пятёрку. «Я.. Чонгук попал…попал в десятку три раза подряд! Он сиял улыбкой.       А теперь он уехал к людям, которые когда-то эту веру в нём надломили, – с горечью понимает сам себе Тэхён.  И как бы альфа ни держался, это рана не зажила и, наверное, никогда не сможет зажить. Она просто была под коркой рутины, под защитой его расписания, под обложкой его любимого блокнота.       Тэхён отходит от окна, подходит к столу и машинально поправляет стопку бумаг. Взгляд падает на часы, половина шестого вечера, в мыслях омеги проноситься безрадостное: хотелось бы закончить хотя бы к девяти.       Он садится в кресло, закрывает глаза на мгновение и глубоко вдыхает. Дождь за окном набирает обороты с каждой секундой, превращаясь в ливень. Тэхён открывает глаза, улыбается едва заметно и берёт ручку – пора вернуться к отчётам.

***

      Двери больницы при полицейском участке мягко закрылись за Тэхёном. Он остановился на крыльце, глубоко вдохнул влажный городской воздух и на секунду прикрыл глаза. Десять вечера – на час позже, чем планировал. Усталость давила на плечи, а сапоги будто стали тяжелее с каждым шагом. Он потёр переносицу: за два дня было очень много разговоров с пациентами, много попыток найти нужные слова, и куча неприятных инцидентов, он поморщилась от фантомной пульсирующей боли в щеке. Улица была тихой, лишь изредка проезжали машины, оставляя за собой полосы света от фар.       Омега шёл знакомыми переулками к своему дому, решив подышать свежим воздухом, – мимо старой булочной с погасшей вывеской, вдоль забора заброшенной стройки, через небольшой сквер с пустыми скамейками. Воздух был прохладным, пахло влажной землёй после дождя и чуть-чуть – опавшими листьями. Тэхён запахнул пальто поплотнее, поправил сумку на плече и ускорил шаг: хотелось скорее оказаться дома, выпить горячего кофе, доделать отчёты и наконец лечь спать.       Во дворе, у самой подъездной дорожки, Тэхён заметил маленькое движение. Пригляделся и заметил серого, тощего, с большими испуганными глазами котёнка. Он жался к стене, будто пытался стать невидимым, и едва заметно дрожал.       Омега улыбнулся и достал из сумки пакетик влажного кошачьего корма – он всегда носил по одному или два таких пакетика с собой после того, как однажды зимой нашёл замёрзшего кота у входа в больницу. Раскрыл пакетик, насыпал немного корма на бумажку и присел на корточки.       – Ну, иди сюда, малыш, – как можно тише и ласковее позвала он. – Ничего страшного, я не обижу.       Котёнок сначала замер, его маленькие ушки дрогнули, а носик подрагивал, ловя запахи. Он осторожно, едва переставляя лапки, подошёл, опуская мордочку к корму, снова принюхиваясь – и, наконец решившись, принялся есть, чуть дрожа от волнения. Тэхён наблюдал, как он торопливо глотает кусочки, и почувствовала, как усталость немного отступает. В такие моменты мир казался чуть добрее.       Когда он поднялся с корточек, мир на мгновение качнулся. Голова слегка закружилась от долгого сидения в неудобной позе и накопившейся усталости. Он пошатнулся назад, ожидая удара о землю, но вместо этого кто-то крепко подхватил его за локоть.       Тэхён вздрогнул, сердце подскочило к горлу. Он резко обернулась, готовый отпрянуть, но глазами натыкается на Чонгука.       – Чонгук! – воскликнул он, положив ладонь на свою грудь в районе сердца, глубоко дыша, – Ты напугал меня! – он прикрыл глаза, переводя дух.       Он стоял совсем близко. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось непривычно жёстким, взгляд – тяжёлым, почти чужим. Пальцы альфы на его локте сжались чуть сильнее, чем нужно, а глаза на долю секунды задержались на его лице – не с заботой, а с каким-то холодом, будто он оценивал ситуацию. Затем взгляд Чонгук скользнул ниже – он заметил пластырь и свежий порез на чужой щеке. На мгновение в его глазах вспыхнула ярость: зрачки расширились, брови сошлись на переносице, а губы на долю секунды сжались в тонкую линию. Это было настолько резкое и неожиданное изменение, что буквально уже через секунду выражение его лица смягчилось – глаза потеплели, губы растянулись в знакомой доброй улыбке.       — Ой, осторожно… упал бы! Упал бы! Что это… что с лицом? — он неуверенно поднял руку, коснулся воздуха рядом с щекой Тэхёна и тут же спрятал ладонь за спину. Тэхён выдохнул, открывая глаза, качнул головой и широко улыбнулся альфе. – А, это… – он слегка коснулся пластыря. – Ничего серьёзного, просто небольшой инцидент на работе. Всё в порядке.       – Точно? – Чонгук всё ещё смотрел на порез.       – Всё хорошо, правда, – Тэхён невесомо провёл ладонью по плечу Чонгук, невербально успокаивая его, - Что ты здесь делаешь в такой час? Хосок сказал, что ты вернёшься только завтра.       Чонгук пожал плечами, отпустил чужой локоть и засунул руки в карманы куртки. При этом его пальцы на мгновение замерли, будто он забыл, что собирался сделать, а затем медленно скользнули внутрь.       – Решил вернуться пораньше, – просто ответил он. – Завтрашний рейс отменили… а на вечерний… – альфа запнулся, громко сглотнул, – …оказалось, есть свободный. Вот я и подумал: зачем терять целый день? – Он нахмурил брови, бросив неуверенный взгляд на парня.       – А, понятно, – кивнул Тэхён. – Ты все сделал правильно! – ободряюще сказал омега, ловя взгляд карих глаз.       – Гуляю с Мэйсоном, – продолжил мужчина, он слегка смутился, кивнув в сторону.       Только тогда Тэхён заметил добермана, который сидел у скамейки, терпеливо дожидаясь хозяина. Пёс посмотрел на него умными тёмными глазами и слегка вильнул хвостом. Он на мгновение испугался, опуская глаза вниз, где лакомился вкусностями котенок, но маленькие лапки того уже сверкали по направлению дырки в подвал жилого дома, а бумажка была пустой. Съел и убежал в тепло, а Мэйсону будто все это время время было все равно на котенка, воспитан он был превосходно.       – Он любит… гулять вечером, – Чонгук качнул головой в сторону пса, отвёл взгляд, помолчал и с запинками продолжил. – Говорит… или просто чувствует: ночью… запахи другие. Не как днём. Лучше. Вот поэтому… он меня зовёт… в десять часов. На улицу. Я иду с ним. Всегда иду. Он мой друг.       Тэхён невольно улыбнулся, издав короткий смешок, он видит, как Чонгук старается говорить правильно, ровно.       – Понятно. Значит, вы тут вдвоём наслаждаетесь ночной тишиной?       – Вроде того – кивнул Чонгук, помолчав– Пойдёмте домой. Сейчас. Уже поздно – видите, темно. А когда темно, надо быть дома. И пить чай. Тёплый. Вам надо чашку чая. Мне тоже. Пойдёмте?       – Согласен, – он легким движением поправил сумку на плече, и подхватил смущающегося альфу под локоть.       Они пошли к подъезду – Чонгук чуть вышел вперёд, Мэйсон рядом с ним, Тэхён же пытался семенил рядом, крепче удерживая чужой локоть. Лифт ехал медленно, лампочка мигала, отбрасывая неровные тени на стены. Чонгук стоял спокойно, смотрел на цифры над дверью, он не смотрел на Тэхёна напрямую, пока они шли, – только боковым зрением, будто следил за ним незаметно, это обусловлено его особенностью в развитии. И когда лифт остановился на их этаже, он сделал неуверенный шаг вперёд, но резко остановился, начиная топтаться на месте, опустив взгляд вниз, словно он не знал, как сейчас лучше поступить.       Мэйсон подал короткий лай, заставивший Чонгук отмереть и поспешно выйти, а Тэхёна нахмурить брови. Что произошло у него на встрече с родителями, что заставило его вернуться в регрессию своего состояния. Было непривычно снова видеть, как в моменты тревоги его плечи поднимаются к ушам, а пальцы начинают судорожно перебирать поводок. Дьявол, попытка сразу вернуть его к безопасности провалилась. На лестничной площадке они разошлись в разные стороны, к своим квартирам – Тэхён направо, Чонгук налево. Альфа нервно махнул ему рукой перед тем, как открыть дверь.       – Это… доброй ночи, Тэхён. Вы… Вам надо… отдыхать. Да, отдыхать. Вы идите… идите отдыхать, хорошо? Доброй ночи ещё раз. – неуверенно и немного сбивчиво произнёс Чонгук, запинаясь на последнем слове. Он неловко переступил с ноги на ногу, опустил глаза, потом вдруг поднял их, будто хотел, что‑то добавить, но лишь кивнул сам себе. Медленно повернулся, достал ключ, долго вставлял его в замок – руки слегка дрожали. Наконец, дверь открылась, он зашёл в квартиру и аккуратно закрыл за собой дверь       – Доброй ночи, Чонгук, – насторожено, наблюдая за удаляющимся мужчиной, озадачено ответил омега, оставшись один на лестничной клетке.       Тэхён постоял ещё секунду, прислушиваясь к тишине, потом вошёл в свою квартиру. День был слишком длинным. Он сняла пальто, бросил взгляд в зеркало – тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы – и пошёл на кухню ставить чайник, но перед этим постучался в комнату младшего брата, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.       – Кроха, я дома, – улыбнулся он омеге, что лежал на своей кровати, читая очередной роман.       Джемин оторвался от книги и вскинул голову. Его светлые волосы разметались по подушке, а очки чуть съехали на кончик носа. Между страницами торчала закладка из обрывка фотографии — Тэхён узнал свой собственный профиль, снятый, должно быть, без ведома в прошлом.       – О, Тэхён! – его лицо озарилось радостью, но глаза сразу метнулись к шлему на полу, потом обратно. – Ты сегодня поздно. Всё в порядке? Или опять кто-то устроил драку в столовой?       – Просто задержался на работе, – Тэхён вошёл в комнату, прислоняя плечом к дверному косяку. – Опять куча отчётов, да и один сложный случай…, – рука невольно поднялась к щеке, пальцами задевая пластырь. – Но сейчас уже всё позади. Как твой день? – он заметил на краю кровати мотоциклетный шлем и слегка прищурился.       Джемин захлопнул книгу, запихнул её под подушку и сел, скрестив ноги. Его пальцы нервно постучали по колену.       – Отлично! – голос звучал слишком звонко. – Я сдал последний проект по живописи. Профессор чуть не плакал, говорит, «такую страсть нельзя оценивать баллами». – Он хмыкнул, начиная закручивать прядь волоса на пальце.       – Умница, – Тэхён улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Но всё же приятных разговоров он всё-таки решает не затевать. Ругаться с братьями он просто ненавидел.       – Джин дома? – как бы между прочим спрашивает Тэхён, уже заранее догадываясь об ответе.       – Конечно нет, накрасился красной помадой и свалил, – скривившись, отвечает Джемин. – По-моему, он уже был под кайфом.       Тэхён ничего не отвечает, лишь глубоко вздыхает, вымучено прикрывая глаза, кажется, остаток ночи ему не посчастливится поспать спокойно. Он коротко улыбается брату и выходит из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь.       Плечи опустились, а сердце сжалось, он прислоняется к стене в коридоре, закрывает глаза – и перед внутренним взором вспыхивают картины детства. Не те, что показывают на открытках: счастливые дети, любящие родители, уютный дом. Нет. Его память хранит другое. Запах перегара с кухни, где отец, покачиваясь, кричит на папу. Папа, с синяком под глазом, молча подметает осколки тарелки – той, что разлетелась о стену минуту назад. Джин, тогда ещё 10-летний, встаёт между ними, расставив руки: «Хватит! Прекратите!» Отец замахивается – и пятилетний Тэхён бросается к брату, вцепляется в его брюки, плачет: «Не надо, отец, не надо!»       Или, когда уже Джемин, совсем крошка, лежит на диване, завернутый в старое одеяло. Ему два года, а он уже знает, что нельзя плакать громко – иначе придёт отец. Тэхён, которому семь, гладит его по голове и бессвязно шепчет успокаивающие слова. Джин прячет Джемина в шкафу, когда родители, оба пьяные, начинают метать вещи по комнате. «Сиди тихо», – шепчет он. А Тэхён стоит у двери, сжав кулаки. Однажды папа, в порыве ярости, швыряет Джемина через всю комнату. Мальчик ударяется головой о батарею. Тэхён помнит этот звук – глухой стук, а потом тишина. Потом – крик Джина, который бросается к младшему, прижимает его к себе, кричит: «Ты же его убил!» Папа замирает, потом отворачивается и уходит. А Джин сидит на полу, баюкает Мина и шепчет: «Всё хорошо, всё хорошо…»       Тэхён трясёт головой, отгоняя жутко болезненные воспоминания. Они всегда приходили в самые неподходящие моменты – когда он пытался сосредоточиться, когда хотел просто отдохнуть. Но они были частью него, частью того, что заставило его действовать. Восемь лет назад он принял решение. Ему было двадцать два, он только учился в медицинском университете, ночами подрабатывал в кафе, копил деньги. И однажды, собрав братьев, сказал: – Мы уходим. Сейчас. Сегодня.       И они ушли. С двумя сумками на троих, без денег, без поддержки. Но с одной мыслью: больше никогда.       Сначала снимали крошечную квартиру на окраине – одну комнату, где спали втроём на раскладушках. Тэхён совмещал учебу с работой, Джин работал в компании и подрабатывал, рисуя эскизы для мебельных магазинов. Джемин, хоть и был ещё ребёнком, старался помогать: убирался, готовил простые блюда. Они поддерживали друг друга, как могли. Постепенно жизнь налаживалась. Тэхён получил место в больнице при полицейском участке, Джин тоже нашёл хорошую работу в архитектурном бюро. Они переехали в эту квартиру – небольшую, но свою, с отдельными комнатами. Казалось, худшее позади.       Но потом случилась история с полицейским. Джин влюбился без памяти, а у альфы состоятельная семья и уже присмотренная ими омега. И всё, что они строили годами, начало рушиться. Старший брат словно сломался: бросил работу, связался с дурной компанией, начал принимать наркотики. Красная помада стала его униформой – знак, что он снова идёт в клуб, снова пытается забыться.       А Тэхён… Тэхён снова взял всё на себя. Он вытаскивал Джина из неприятностей, оплачивала счета, поддерживала Джемина, который, несмотря на бунтарский характер, всё ещё был ребёнком. И теперь, стоя в коридоре своей квартиры, он снова чувствовал, как усталость накатывает волной. Она стала его неотъемлемой частью, но жить с ней он так и не привык.       Отталкиваясь от стены, он направляется в сторону кухни, шаркая тапочками по паркету – звук знакомый, успокаивающий, домашний. Ставит чайник на предварительно зажжённую плиту, и вода тут же начинает тихо булькать, обещая скорый покой. Он тянется к телефону, привычно, почти рефлекторно. Проверяет – ничего. Пусто. И это пустота какая-то неправильная, обычно там куча всего: извинения Джина, его невменяемый бред, рабочие сообщения, даже спам. А сегодня – тишина. И эта тишина зудит где-то под рёбрами, заводит червячка тревоги, который ползёт, ползёт, не даёт покоя..       – Кстати, Чонгук вернулся утром?       Мин появляется на кухне как привидение, тихо и без шума. Тэхён вздрагивает, чуть не роняет чашку, хватается за край стола, пальцы белеют. Что за день такой – всё пугает, всё цепляет за живое.       – Вернулся, но не утром, вечерним рейсом. – он вспоминает нервозного альфу, он снова зря беспокоиться, переводит дыхание, отворачивается к плите, чтобы младший не заметил дрожь в руках. – С чего ты вообще решил, что утром? – на автомате заваривает две кружки душистого чая, ставит на стол, дополняя все конфеницей.       – Это было точно утром, – Мин садится, обхватывает кружку ладонями, греясь, подбородок касается края фарфора., – я открывал дверь для Джено…– он осекся, подняв нерешительный взгляд на брата, но тои бесстрастно разворачивал фантик конфеты, даже не взглянув на омегу напротив, только резкость в руках свидетельствовала о слегка заметном раздражении. – И он выходил из своей квартиры. Только он был странным, – Джемин замолчал, подбирая слова, – Одет во все черное, с капюшоном на голове, и спускаться пошел на лестницу, причем так бодренько, – он поджал губы в задумчивости, – Это был не он? Вор? - он округлил глаза.       – Не выдумай, – сипнув немного чая, Тэхён зашипел, – Ай, горячо! – помахав немного на губы, он перевел взгляд на младшего, – Этот мужчина скорее всего спускался с верхних этажей, тебе просто показалось, что он отошел от дверей Чонгук.       – Да нет же, я точно слышала, как он закрывал свою дверь на ключ! – Мин надувается, устраивается поудобнее, закидывает ногу на ногу, тут же убирает, снова садится прямо. По спине пробегает озноб – он чувствует его сам, отсюда, из кухонного полумрака. Он оборачивается к коридору, быстро, резко, как будто кто-то шепнул ему имя. Тёмный, безмолвный. Мин поспешно отводит глаза, цепляется за брата. Тот что-то вспомнив, направился к холодильнику, открыл его, в задумчивости постучал ногтями по дверце, ища что-то глазами, а найдя, обрадовавшись издаёт радостный звук «О!». Пирожные. Он достаёт их двумя руками, коробка шуршит, он прижимает её к груди, как находку. Сладость на столе – и Мин улыбается, невольно, по инерции, уголок губ дёргается.       – Весь его гардероб состоит из разноцветной одежды, – омега открывает коробку, а пальцы липнут к сладким стенкам, – У него умственная отсталость и черный цвет вызывает у него дискомфорт, из-за травмирующего детства. – он ставит на стол сладость, вызывая улыбку у брата, – Так что, милый мой братец, тебе точно показалось. Но вот что не показалось мне… Джено?! По-моему мы...       – Хватит. – оборвал Джемин брата, – Я не хочу ругаться. – ощетинился он.       Тэхён стиснула губы, стараясь сдержать эмоции. Действительно – ругань ни к чему. Повторяет и повторяет это себе, как мантру. Этот альфа и его маленький братишка... Злость сама вырывается наружу. А ещё усталость говорит за него, говорит слишком много, слишком остро. Он ставит пирожное обратно в коробку, не откусив, закрывает крышку, отодвигает от себя. Мин молчит, пальцы царапают край стола. Чай остывает в кружках, конфеты тают нетронутыми. Тэхён встаёт, подходит к окну, открывает его – щёлк, скрип, холодный воздух врывается. После возвращается к столу, чай он допьёт. Каждый думает о своём – или делает вид, что думает, пока тишина не становится третьим за столом.       Уже в своей комнате, Тэхён падает лицом на кровать, зарываясь носом в подушку, обнимая ее рукам с обеих сторон. Нужно поработать еще немного, мысленно уговаривает он себя, тяжело дыша в подушку, написать пару отчетов для полиции о состоянии некоторых пациентах, заполнить карточки, но сначала определенно нужно перевести дух. Да, он полежит совсем немного, минут пять или десять, чтобы хотя бы немного разгрузить мыслить. Не хочется думать ни о работе, ни о смутных мужчинах в капюшоне, не хочется переживать за Джина, которому звони не звони, а на расстоянии он точно ничего со страшим сделать не сможет, не вразумит и не заставить идти домой, это уже пройдённый этап, пока тот сам не объявиться, остается только ждать. Точно так же, как не хочется переживать и за отношения Джемина с эксцентричным до пугающего байкером.       И всё равно он беспокойно мечется по кровати. Бесполезно проверять телефон. Он знал это, но всё равно проверял – снова и снова. Привычка. Плохая, изматывающая привычка, выедающая нервы, как кислота. Он с усилием заставил себя закрыть глаза, заставил себя дышать ровно: вдох – считать до пяти, выдох – считать до семи. Сердце постепенно замедлило бег, мысли перестали метаться. И в какой‑то момент он провалился в лёгкую дремоту, такую хрупкую, что казалось, её можно разбить одним неосторожным вздохом.       Именно поэтому звонок телефона прозвучал резко, разрывая эту тишину внутри. Тэхён вздрогнул, его пальцы, ещё секунду назад расслабленно лежавшие на животе, судорожно сжались, соскальзывая со складок мягкого одеяла. Вслепую он пошарил рукой по кровати, нащупал холодный корпус телефона, провёл пальцем по экрану и принял вызов, всё ещё находясь где‑то на границе сна и яви.       – Ты представляешь! – голос вырвался из динамика таким звонким, искристым возмущением, что Тэхён инстинктивно отдёрнул телефон от уха.       Тэхён услышал тихое, но настойчивое шуршание, похожее на шелест осенних листьев. Это был звук перебирания: Чимин, похоже, копался в огромном пакете с конфетами, судорожно, с жадностью, и каждое движение его пальцев отзывалось в трубке целлофановым хрустом. Затем послышался влажный, едва слышный чавкающий звук, он явно что-то уже успел запихнуть в рот к моменту звонка, – и глоток, после которого воздух в трубке содрогнулся от громкого вздоха.       – Мой муженек решил, что он какой-то бессмертный кот из мультиков! – голос Чимина дрожал, переполняясь театральной обидой, – И остался на работе с ночным дежурством! – Тут раздался треск разрываемой обёртки, резкий, почти агрессивный, и снова то самое причмокивание. – А я тут сижу один дома, с малышом в животе, который, между прочим, безумно хочет клубнику в шоколаде, потому что нервы, Тэхён, нервы на пределе!       Взглянув на время одним прищуренным глазом, Тэхён тихо застонал – теперь он проклинал своё наивное желание «просто полежать пять минут». О да, он полежал. Целый час. Сон, коварный и бесцеремонный, утащил его в свои объятия, не спросив разрешения. Свет от настольной лампы, хоть и был приглушенным, всё равно резал глаза, заставляя их слезиться. Голова превратилась в чугун – тяжёлая, неповоротливая, а каждое движение отдавалось в висках глухим эхом, словно внутри били в набат. Он попыталась сесть, но тело не слушалось – будто приросшее к постели, скованное вязкой усталостью. Руки двигались медленно, словно пробивая сквозь густую смолу, а пальцы на мгновение потеряли чувствительность, когда он провел ими по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна.       – Милый? – голос Чимина вдруг сменился тревогой, шуршание фантиков прекратилось, будто он замер с полуоткрытым ртом. – Ты молчишь. Ты там уснул? Или упал? Ты…       – Я просто… – Тэхён прокашлялся, чувствуя, как пересохшее горло цепляется за каждое слово. Его пальцы сжали телефон крепче, черпая в холодном пластике хоть какую-то опору, якорь для разума, который всё ещё пытался уплыть обратно в сон. – Я просто ужасно устал. Трое суток на ногах.       Телефон в руке казался неожиданно тяжёлым. Глубоко вдохнув, он тряхнул головой, заставляя себя сосредоточиться. Нужно было победить эту тяжесть, эту инерцию тела и разума, что так настойчиво уговаривали снова откинуться на подушку и закрыть глаза. В трубке снова зашуршало, но теперь тише, сдержаннее.       – Боже, – прошептал Чимин, и его возмущение мгновенно испарилось, сменившись мягким, тёплым сочувствием. – Тэхён, … я не знал, что ты после смены. Прости, я…       – Уже неважно, – мягко перебил Тэхён, тряхнув головой, хотя каждое движение отзывалось болью в затылке. Он глубоко вдохнул, позволяя воздуху наполнить лёгкие, вытесняя остатки сна. – Говори. Что случилось? Почему ты звонишь?       Шуршание возобновилось, но теперь оно звучало осторожно, почти крадущееся, Чимин, видимо, пытался есть тише, не отвлекая. Потом раздался звук отодвигаемого стула, тяжёлый вздох, и голос стал странно серьёзным, дрожащим от волнения, а не от капризов.        – Тэхён, – Чимин сглотнул, и даже это прозвучало в трубке громко, отчётливо. – Я звоню, потому что мне нужно услышать твоё мнение.       – О чём? – Тэхён потёр виски пальцами, пытаясь собрать мысли.       – О крёстном папе, – голос Чимина вдруг стал тихим, почти шёпотом, и фоновое шуршание совсем стихло, будто он забыл про конфеты. – Для малыша. Мы должны были выбрать крёстных на следующей неделе. Но я уже сейчас знаю, что хочу тебя.       Тэхён замер. Он открыл глаза шире, хотя это далось с трудом, и уставился в потолок, где тени от занавески рисовали причудливые узоры.       – Ты...       – Да! – Чимин взвизгнул, и в трубке снова грохнул звук разрываемого фантика – он явно нервничал. – Ты умный, надёжный, и я знаю, что если что-то случится… не дай бог, конечно, но если… то ты сможешь помочь. И ты наш лучший друг. И я хочу, чтобы ты держал малыша на крестинах. Но Юнги говорит, что ты слишком занят, переживает...       – Чимин, – перебил он, и голос его был тихим, но твёрдым. – Ты уверен?       – Я уверен! – раздался шелест бумаги, звук шагов по комнате, должно быть, Чимин встал и начал ходить взад-вперёд. – Я смотрю на эти дурацкие списки имён, который он мне принес, и думаю – где Тэхён? Почему его нет в этом списке? Он должен быть первым! Ты спасал меня, когда мы учились, ты держал меня за руку, когда я узнал, что бременен, ты…        Голос оборвался, превратившись в сдавленный всхлип. И тут снова послышалось шуршание – на этот раз мягкое, успокаивающее, будто Чимин поглаживал пакет с конфетами, успокаивая себя.       – Ты согласишься? – прошептал он наконец. – Станешь крёстным? Пожалуйста?       Тэхён лежал в темноте комнаты, прижав телефон к уху так крепко, что кость затекла. Он почувствовал, как что-то поднимается в груди – не сон, нет, что-то тёплое, щемящее, огромное. Ответственность.       – Я согласен, – сказал он тихо, и его голос дрожал, но не от усталости. – Я буду крёстным. В трубке раздался восторженный визг, и звук разрываемого целлофана грохнул так громко, что Тэхён отодвинул телефон.       – Я тебя обожаю! – Чимин захлёбывался от радости, и фоном к его словам теперь явно посыпались звуки торжественного поедания очередной конфеты – громкое чавканье, довольное урчание, шелест бумаги. – Я сейчас же напишу ему! И ты придёшь на УЗИ в пятницу, да, как договаривались?       Получив утвердительный ответ, Чимин отключился, а Тэхён положил трубку на постель рядом. Несколько мгновений он лежал неподвижно, глядя на потолок, где тени от занавески продолжали свой тихий танец, слушая, как в ушах всё ещё звенит радостный голос друга. Потом, собрав волю в кулак, он медленно сел, опустив ноги на холодный паркет. Тяжесть в голове всё ещё была там, но теперь она не казалась непреодолимой.       Он встал, пошёл к столу у окна и включил настольную лампу. Жёлтый конус света выхватил из полумрака рабочее пространство: стопку медицинских карт, где есть листы с незаконченными заключениями, ручку со стёртой грифельной насечкой, лежащую на полупустом бланке. Трое суток на ногах – и всё равно работа ждала. Протоколы не напишут себя сами, а завтрашняя смена не терпит отлагательств.       Тэхён сел в кресло, откинулся на спинку на секунду, закрыв глаза, привыкая к вертикальному положению. Потом, сделав глубокий вдох, он открыл первую папку – толстую, с синим корешком, помеченную вчерашней датой. Шелест бумаги заполнил тишину – спокойный, методичный, почти медитативный. Его пальцы, ещё недавно дрожавшие от усталости и сна, теперь уверенно двигались по страницам, оставляя аккуратные пометки на полях синей ручкой. Он работал медленно, тщательно, проверяя каждую деталь анамнез.

***

      Второй раз её будит звонок телефона уже на рассвете – настойчивый звук, врывающийся в вязкую пелену сна. Тэхён резко вскидывает голову, и в шее тут же отдаётся колючей болью: он уснула сидя за столом, неловко склонившись над бумагами. Щека прилипла к папке, на коже наверняка остался след от складок бумаги.       Перед глазами всё плывёт, он моргает, снова пытаясь сфокусировать взгляд. Постепенно очертания предметов проступают сквозь туман усталости: раскиданные по столу документы – листы с заключениями, выписки из историй болезни; остывшая кружка кофе с тёмным осадком на дне, напоминающим гущу предсказаний; погасший экран ноутбука.       Тэхён подбирает телефон, смахивает сонливость и хрипло отвечает:       – Хосок?       – Извини, что так рано, – раздаётся в трубке знакомый низкий голос, в нём слышится напряжение.       Тэхён трёт глаза, снова пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единое целое. Пальцы ощущают шероховатость стола, капли остывшего кофе, случайно попавшие на поверхность. Она глубоко вдыхает, втягивая запахи – бумаги, чернил, и едва уловимый аромат кофе, который уже не бодрит, а лишь напоминает о часах, потраченных впустую.       – Что случилось? – спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       – Два трупа, – коротко бросает Хосок. – Найдены этой ночью у одного из клубов.       Тэхён выпрямляется, сон как рукой сняло. Кровь начинает бежать быстрее, разгоняя усталость по жилам, а мозг – работать чётче, отсекая всё лишнее.       – Причина смерти? – уточняет он, уже предчувствуя, что ответ будет не так прост.       – Пока неясно. Но есть детали, которая нас насторожили, - Хосок запнулся, и в трубке послышался шорох – он, должно быть, отошёл от кого-то, прикрыл трубку ладонью. Голос стал едва слышен, интимным, зловещим, - Они стоят на коленях, лицом к стене, а на ладонях у обоих красной помадой выведен крест.       Пальцы Тэхёна судорожно сжали телефон. В груди что-то щёлкнуло – не страх, нет. Это было холодное, острое предвкушение.       – Совпадение? – спрашивает он скорее для проформы, уже зная ответ.       – Слишком точное, – Хосок дышал тяжело, – Всё идентично. Мы уже начали проверку архивов: три года назад было что‑то похожее. Тогда дело закрыли за отсутствием улик, но теперь… Это может быть серийник. Чёрт, я почти уверен, но ты знаешь как с эти тяжело.       Тэхён проводит рукой по волосам, оглядывает разбросанные бумаги на столе. Усталость ещё чувствуется – мышцы ноют, веки тяжелеют, – но в груди уже закипает привычное напряжение: смесь тревоги и азарта, которая всегда охватывало его перед сложным делом.       – Что от меня нужно? – спрашивает он, и в голосе уже нет и следа сонливости.       – Возможно психологический портрет, – прямо говорит Хосок. – Ты лучше всех разбираешься в мотивах, в логике таких людей. Нам нужен портрет: возраст, психотип, возможные триггеры. Если это действительно серия, важно понять, как он выбирает жертв и что будет дальше.       Тэхён молчит несколько секунд, обдумывая услышанное. В голове уже начинают складываться первые гипотезы. Перед глазами мелькают образы: кресты на ладонях, холодные улицы города, чьи‑то шаги в темноте.       – Где я нужен? – спрашивает он, и это уже не вопрос, а согласие.       – Криминалисты уже увезли тела с места преступлений, – со вздохом облегчения говорит Хосок. – Поэтому в департаменте через час. Чем раньше начнём, тем лучше.       – Буду, – твёрдо говорит Тэхён.       Он кладёт трубку, смотрит на часы. До встречи – пятьдесят минут. Времени хватит, чтобы умыться и выпить ещё крепкого кофе.       Поднимаясь из‑за стола, омега бросает взгляд на папку с отчётами по больным – работа, которой он занимался почти всю ночь, теперь отходит на второй план. Сейчас главное – понять, кто и зачем оставляет кресты на ладонях своих жертв. И будут ли такие жертвы ещё. Тэхён берёт кружку, выливает остатки кофе в раковину. Он идёт в ванную, включает холодную воду и подставляет лицо под струи. Капли бьют по коже, смывая остатки сна, усталость, сомнения. В зеркале отражается усталое, но сосредоточенное лицо: тёмные круги под глазами, напряжённый взгляд, губы, сжатые в тонкую линию.       Кресты на ладонях, повторяет он про себя, ощущая вкус слова. Что это? Послание? Ритуал? Или просто метка, которую он ставит, как фермер отмечает скот перед бойней? Вопросы множатся, сплетаются в клубок, но теперь у него есть цель. Он возвращается в комнату, собирает нужные документы, проверяет телефон – никаких новых сообщений. Тяжло вздохнув, он старается отогнать мысли о старшем брате, уговаривая себя: с ним всё хорошо.       Одевается омега быстро, привычно, без лишних движений: джинсы, рубашка, куртка. И через сорок минут Тэхён выходит из дома. Воздух свежий, утренний, пахнет влажной землёй и первыми цветами. Город просыпается: где‑то вдалеке гудят машины, раздаются голоса прохожих, но он почти не замечает этого – мысли уже там, в кабинете управления, где его ждут фотографии с места преступления и первые зацепки. Начинается новая охота.