Молите (на коленях)

      Джемин спал на животе, зарывшись лицом в подушку, одна его рука свисала с края кровати, пальцами едва касаясь прохладного пола. Комната была тёмная, шторы плотно задернуты, потому что, по мнению омеги, абсолютно ничто не должно было помешать ему блаженно спать, но сейчас сквозь сон к нему всё равно пробирались какие-то настойчивые звуки. Сначала едва уловимые, как будто кто-то стучал, где-то далеко, в другом сне, но потом стук стал настойчивее, превращаясь в отчётливый гул. Джемин фыркнул, утыкаясь носом глубже в подушку, попытался уползти обратно в сон, но мозг настойчиво цеплялся за каждый стук, будто специально считая их.       Омега простонал и открыл глаза, с психом откидывая одеяло в сторону. Стук продолжался, теперь он был совершенно реальный и отчётливый. Звонок у них в квартире хрипел слабо, едва слышно даже в тишине, поэтому все немногочисленные гости привыкли долбить кулаком по древесине, пока кто-нибудь не выползет. Джемин повернул голову, чтобы посмотреть на часы – половина одиннадцатого, хотя казалось, что он лёг только что. Омега кукситься и в очередной раз обещает себе больше не читать до поздней ночи.       Он сел на край кровати, потирая лицо ладоням. Ноги коснулись ледяного ламината, заставляя Мина вздрогнуть и подтянуть колени к груди. Волосы торчали во все стороны, футболка задралась набок, оголив талию. Он встал и пошатываясь сделал несколько неуверенных шагов, цепляясь за стены и зевая. Босые ступни глухо стучали по полу.       В коридоре было темнее, чем в комнате, Джемин прошёл мимо ванной, дверь которой была приоткрыта. У двери в комнату старшего брата Джемин остановился. Рука потянулась к ручке, по старой привычке, который заставлял его каждое утро проверять, есть ли кто-то дома, или он снова остался один с этой тишиной. Он приоткрыл дверь, заглянув внутрь. Кровать была застелена аккуратно, почти педантично, подушки вровень, одеяло подтянуто. Тэхён, что, даже не ложился? Джемин стоял несколько секунд, хмуро глядя на пустую комнату, потом тихо прикрыл дверь и пошёл к входной двери, в которую всё еще настойчиво стучали.       Он повернул ключ в замке, задвижка щёлкнула, Джемин приоткрыл дверь, и желтоватый тусклый свет с лестничной площадки ударил ему в глаза, после темноты квартиры это оказалось весьма ослепительно. Он моргнул, прищурился, и тут же улыбнулся. Губы растянулись ещё до того, как мозг успел осмыслить картинку.       На пороге стоял Ли Джено.       Чёрный шлем мотоцикла был зажат под мышкой, волосы взъерошены ветром, который гулял на улице, щёки красные от холода, или от скорости, или от того, что он торопился сюда, зная, что Джемин будет спать, что придётся стучать, ждать и беспокоиться, что тот не откроет.       Альфа, увидев своего солнечного Джемина, широко, почти по–детски, улыбнулся в ответ, а глаза сузились в две маленькие щелочки.       – Ты спал, – сказал он с лёгким упреком, но мягкость тона делала этот упрек не обидным, а почти ласковым.       Джемин не ответил, он вытянул руки хватая Джено за воротник кожаной, прохладной и пахнущей бензином, и табаком, куртки, нетерпеливо притягивая к себе. Руки сами обвили шею альфы, пальцы запутались в волосах, потянув назад, заставляя Джено откинуть голову, а Джемин с коротким шаловливым смешком принялся целовать его шею, задевая ключицы, но в итоге подобрался к сладким, горячо любимым, губам. Джено чуть не уронил шлем, пришлось отпустить его, и он, глухо стукнувшись о пол в коридоре, покатился в сторону стены, но никто не посмотрел ему вслед. Какая разница, когда, казалось бы, обычный поцелуй настолько кружит голову.       Губы Ли были холодные, они пахли мятной жвачкой, которую он, должно быть, жевал по дороге. Джемин целовал его жадно, небрежно, всё ещё находясь наполовину во сне, цепляясь за тёплое тело руками, пальцами, всем, чем мог, потому что это было единственное реальное в этот момент – тепло, давление губ и любимый запах чёрного винограда.       Омега услышал, как за спиной у Джено скрипнула дверь, звук был тихий, едва уловимый, но заставляющий оторваться от поцелуя и глянуть мима плеча альфа. Его губы были влажные, распухшие, и он чувствовал, как кровь приливает к лицу. Джемин выравнивается, не отпуская Джено, оплетая его шею руками, сцепляя ладони сзади.       Из соседней квартиры выходил Чонгук. Он был одет в белые брюки и ярко синюю куртку. Чонгук замер на пороге, увидев их. Глаза забегали, а руки опустились и прижались к бедру, пальцы сжали лямки рюкзака. Он был старше их обоих на несколько лет, но сейчас выглядел, как маленький испуганный ребенок, которого застали за чем-то неподобающем.       – О, Чонгук, привет, – начал Джемин, приветливо улыбаясь соседу, – Ты куда?       – Джемин! – не рассчитав силы громкости голоса, что отразился о стены подъезда, приветственно воскликнул альфа, – Брат звонил… Хосок. Там… там дело новое? Мне надо идти. И Тэхённи… он там. Тоже, – Тоссо смущённо улыбнулся, опуская глаза и переминаясь с ноги на ногу.       – Ясно-о-о, – протянул Джемин, коротко улыбнувшись и переводя взгляд на озадаченного Джено, незаметно покачал головой, – Тогда хорошего дня, комиссар.       Чонгук кивнул несколько раз, рассеяно улыбаясь, и побрёл к лифту, спотыкаясь о собственные ноги. Джемин смотрел ему вслед, пока створки лифта не закрылись. Потом отступил в коридор, пропуская Джено вперёд.       – Он… забавный, – Джено усмехнулся уголком губ и подобрал шлем, переступая порог.       – У него небольшая особенность в развитии. – ответил Джемин, запирая дверь, – Но родители социализирует его на полную, к тому же он сам тоже стремиться к этому, даже, вот, живёт один, но под присмотром Тэ, рядышком.       Джено расстегнул молнию кожаной куртки и повесил её на вешалку, снял ботинки, расшнуровав их, не спеша, поставил рядом со шлемом. Остался в свитере и джинсах, и Джемин заметил, как плечи Джено опустились, как он выдохнул, привыкая к пространству, он здесь бывает часто, но каждый раз напряжение не отпускало. Боско Тэхён спуску не даст, если застукает их вместе снова, уже проверено.       – Я пойду умоюсь, – Джемин прошёл мимо Джено и их плечи коснулись, омега на мгновение замер. Просто от прикосновения, от тепла, которое шло сквозь ткань свитера, от того, что альфа был здесь, в этой квартире, – Заходи в комнату, я быстро.       Джемин чувствовал запах Джено, примешанный к воздуху его собственной квартиры, и это было правильно, это было то, чего не хватало этим комнатам в долгие ночи, когда омега просыпался в три часа ночи с ощущением пустоты в груди, с холодом, который ни один плед не мог загнать. С кошмарами, где были пьяные родители.       Он безумно скучал по объятиям именно этого человека. По тому, как руки Джено обхватывали его сзади, не спрашивая разрешения, по тому, как альфа зарывался носом в его шею, вдыхая запах лаванды. Иногда, в редкие моменты, когда они расставались после свиданий, после поцелуев в укромных местах и тихих, прямо в губы, «до завтра», у Джемина складывалось впечатление, что он задыхается. Не метафорически, а буквально, будто кто-то медленно, методично пережимает его трахею пальцами, отнимая воздух, оставляя лёгкие пустыми и горящими. В такие моменты он садился на пол, прижимая ладони к груди, и считал вдохи, пока паника не отступала, пока не понимал, что это просто тело протестует против отсутствия альфы, против дистанции, которую они сами себе устанавливали из осторожности.       Джемин прошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Щёлкнул выключателем, и над зеркалом зажглась лампа. Ванная была обычной, чистой. Белая плитка, хромированный кран, полотенца аккуратно сложены на полочке. Омега встал перед раковиной и посмотрел в зеркало. Лицо было бледное, опухшее от сна, глаза немного красные, волосы торчали в разные стороны. Он не узнавал себя сразу, так каждый раз, просыпаясь, он видел в зеркале кого–то другого, более помятого, чем он себя чувствовал. Он повернул кран, вода брызнула холодная, постепенно становясь тёплой. Он зачерпнул ладонями воду и плеснул себе на лицо, она стекала по подбородку, по шее, впитывалась в воротник футболки, но он не поправлял её.       Омега взял мыло, бездумно намылил руки и смыл пену. Потом ещё раз посмотрел в зеркало. Глаза стали чуть яснее. Он провёл мокрыми пальцами по вискам, попытаясь пригладить волосы, но они не слушались, и он бросил это дело. Вытерев лицо мягким полотенцем, он отвёл взгляд от зеркала, потому что смотреть на себя дольше нескольких секунд было невыносимо. Не альфа.       Когда он вышел из ванной, в коридоре было тихо. Дверь в его комнату была приоткрыта, и оттуда пробивался тусклый свет, вероятно, альфа открыл шторы, впуская бледные лучи сквозь плотную пелену тумана. Джемин прошёл по коридору, топая босыми ногами по ламинату, и заглянул внутрь.       Джено сидел на краю кровати, смотря на тумбочку, на лежащий там роман, и когда Джемин вошёл, поднял глаза. Взгляд был спокойный, привычный, Джемин знал его уже полгода, но от которого до сих пор слегка терял дыхание.       Они познакомились полгода назад. Джемин тогда подрабатывал в кофейне недалеко от университета, брал вечерние смены, потому что Тэхён тащил на себе все расходы, и Джемин не мог смотреть на это спокойно. Он стоял за стойкой, протирал чашки, делал кофе, и однажды заметил парня со шлемом на соседнем стуле, который сидел за столиком у окна и не отрывал от него глаз. Был дождь, промозглый, серый, и парень был весь мокрый, но сидел и пил американо, хотя, казалось, ему нужно было просто высохнуть. Потом он стал приходить каждый день в одно и то же время, садился за тот же столик, и смотрел. Однажды он оставил на салфетке номер телефона, написанный чернилами, которые размокали от конденсата на стакане. Джемин долго смотрел на эти цифры, прежде чем набрать. Он не понимал, зачем кому–то нужен, но Джено смотрел на него так, что коленки начинали дрожать.       Джемин не знал, любит ли он, у него нет эталона, не с чем сравнивать. Отец бил папу, отец бил его и братьев. За исключением Тэ и Джина никто не говорил ему слова «люблю», но и это не то, это семейное, что заложено в них, поэтому он не знал, как оно звучит от человека, который не родной, но до бесконечности важный, какой у этого слово вес. Но он знал, что, когда Джено смотрит на него, ему становится тепло в груди, там, где обычно сосредоточена тревога. Он знал, что готов ждать его целый день, просто сидя и смотря в потолок. Он знал, что, когда Джено касается его рукой, мир сужается до размера этой ладони, и всё остальное перестаёт иметь значение. Может быть, это и была любовь. А может быть, просто привычка, просто жажда тепла. Но Джемин не хотел разбираться. Он хотел только быть рядом, пока это возможно.       – Опять читал допоздна, – Джено протянул руку, расставляя ноги в призывном жесте.       – Ага, – он подошёл ближе, встал между колен Джено, и альфе пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.       – Чонгук… – Джено замялся, подбирая слова, – Ты сказал, у него особенность. Это… серьёзно?       – Аутизм или что-то вроде того, я не разбираюсь в этом, – сказал он просто, без тени смущения или жалости. – Не тяжёлый, но достаточно, чтобы мир воспринимался иначе. Он иногда не понимает, где кончается личное пространство, а где начинается. Или, наоборот, уходит в себя так, что Тэхён чуть с ума не сходит, бьётся в двери.       Джено замолчал, переваривая информацию. Он вспомнил, как Чонгук замер на пороге, как забегали его глаза, будто от перегрузки, словно он словил слишком много информации и чужой близости за раз.       – Он живёт один? – уточнил альфа.       – Я же сказал, рядом с Тэхёном, – поправил Джемин, – Квартира его родителей, по сути, но они сейчас живут в частном доме загородом, а Чонгук… он хотел попробовать сам. Тэхён за стенкой, Хосок на связи каждый день.       Решая, что поговорить о соседе они смогут в любое другое время, а сейчас ему до боли хочется обласкать альфу напротив, Джемин игриво улыбнулся с той самой ухмылкой, от которой у Джено сжималось что-то внизу живота.       – Ты так и будешь сидеть, как на стуле в приёмной? – спросил Джемин, наклоняясь и опираясь руками о матрас по обе стороны от чужих бёдер и Джено уже чувствовал привкус мятной зубной пасты на его губах.       Джено улыбнулся, откинул голову ещё сильнее. Омега наклонился и медленно поцеловал его. Губы сплелись, дыхание смешалось. Руки Ли легли на талию Джемина, проскользнули под футболку, пальцы коснулись кожи живота. Прикосновение было прохладным, Джемин вздрогнул от того, как отчётливо ощущался каждый миллиметр чужой ладони на себе. Он прижался ближе, его руки спустились с плеч альфы, обвили шею, пальцы запутались в волосах, потянули слегка, заставили откинуть голову. Джемин любил целовал шею, снова подбираться к губам, и каждый поцелуй отдавался, где–то внизу живота. Это был его собственный ритуал, который он не намерен, когда-либо менять.       Ладони Джено блуждали по спине и бокам, скользили вперёд, касались грудной клетки, живота, опускались ниже. Джемин чуть ли мурчал сквозь поцелуй, сам лез под свитер альфы, трогал его там, где кожа гладкая и тёплая, где пульс бил быстро, в предвкушении, под самыми пальцами. Они перевернулись, не разрывая контакта, Джемин оказался снизу, Джено навис сверху. Кровать скрипнула, издав протестующий звук, одеяло соскользнуло на пол, оставаясь совсем не замеченным. Руки обоих были заняты, щупали, тянули, сжимали, лезли всё ниже и ниже, терялись в тканях, находили места, которые заставляли дышать чаще, и забывать, что существует мир за пределами этой комнаты.       Джемин закрыл глаза. Он погрузился в ощущения тепла, тяжести сверху, запахе Джено, смешанный с его собственным, дыхание в ухе, руке, скользнувшей под пояс домашних шорт. Он выгнул спину, приподнялся навстречу, схватил Джено за запястье, не в отталкивающем жесте, а наоборот прижал сильнее, направил, и Ли понял без слов. Мир сузился до касаний, до звука дыхания. Ничего другого не существовало. Не существовало квартиры, не существовало Тэхёна, которого бы абсолютно точно схватил бы инфаркт от этой картины, не существовало ни сегодня, ни завтра. Был только сейчас, только этот момент, только они вдвоём. И Джемин, не без усилий над собственным разумом, но позволял себе хотеть, позволял себе быть слабым, потому что Джено не использовал это против него.       В коридоре щёлкнул замок, Джемин услышал его сквозь стук собственного сердца. Тело замерло мгновенно, мышцы напряглись, как у кошки, которая вдруг учуяла опасность. Он открыл глаза, приподнял голову, замер, прислушиваясь. Дверь приоткрылась, послышались тяжёлые шаги. Тэхён.       Джемин в панике оттолкнул Джено, что тот чуть не упал с кровати, хватаясь за край, и вскочил на ноги, прислушиваясь и хаотично придумывая ходы отступления без особых потерь виде нервных клеток всех.       – Тэхён, – выдохнул Джемин, уже натягивая футболку и поправляя шорты, – Блять, Тэхён.       Он знал, что будет. Тэхён узнает, увидит, начнутся нравоучения, потому что не одобрял Джено, никогда не одобрял, считал, что Джемин слишком молод, что Джено слишком легкомыслен, что всё это приведёт к тому, что Джемин останется один, разбитый и сорванный с корнем.       Но вместо шагов по коридору раздался глухой удар, будто что-то тяжёлое упало, грохнулось о пол, задев стену. Потом наступила глухая тишина.       Джемин рванул к двери, выскочив в коридор. В прихожей, полусидя-полулёжа, прислонившись спиной к стене, валялся Сокджин. Голова запрокинута, глаза полуприкрыты, а рот приоткрыт. На штанах, на груди свитера, на рукаве были тёмные пятна, небольшие, но отчётливые. Джемин заметил их сразу, ещё на подходе, несколько клякс на ткани, немного грязи, рвотных масс, которые испачкали ворот и левый рукав, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы ткань прилипла к коже и потемнела. Кислый, тяжёлый, неприятный, но терпимый запах дошёл до него через несколько секунд.       – Ты опять, – прошипел Джемин, опустившись пред братом на колени, смотря на него тяжёлым взглядом, но не лишённым беспокойства, – Где твоя куртка? – младший омега оглянулся, замечая лишь чудом не утерянную сумочку, надеясь, что её содержимо так же на месте, – Святое небо, Сокджин!       – Не знаю, – Сокджин мотнул головой, и судя по выражению лица, это движение далось ему с трудом. – Потерял, наверно, не помню.       Джемин оглянулся, услышав приближение любимого запаха. Джено стоял в дверях комнаты с серьёзным лицом, он сделал шаг вперёд и нагнулся, протягивая руку, чтобы помочь.       – Не лезь, – рявкнул Джемин, оттесняя руку альфы, – Сам справлюсь, иди в комнату.       Он не мог позволить Джено помогать. Не мог позволить кому-либо видеть, как он тащит собственного брата, так будто он сам не справится. В детстве отец бил его за каждую слабость, за каждую слезу, за то, что он родился омегой, а не альфой, как тот хотел. Хотел хотя бы третьего ребёнка альфу, а получил снова омегу. И не простил этого. Джемину не простил, будто он выбирал кем быть. Бил, унижал, толкал лицом в пол, требовал не хныкать, требовал быть сильным, хотя сам ломал его каждый день. И теперь, спустя годы, Джемин всё ещё цеплялся за эту броню, делал вид, что силён, что управится, что ему ничья помощь не нужна. Он нередко вёл себя как альфа, потому что иначе остался бы тем маленьким омегой, которого били за то, что он не такой, каким должен был быть. Поэтому сейчас он рычал на Джено, отталкивал его.       Джено замер, рука повисла в воздухе, затем медленно опустилась; он отступил на шаг и ещё на один. Альфа не обиделся или обиделся, но не показал, просто стоял и смотрел, как Джемин, один, без чьей‑либо помощи, подтаскивает безвольное тело брата к ванной.       Джин был тяжёлым, мокрым от пота и Бог знает чего ещё, и вялым. Джемин тащил его за подмышки, прижимая к себе, шаг за шагом. В ванной он усадил брата на закрытую крышку унитаза у душевой кабинки. Сокджин тут же осел, свесив голову на грудь, и пришлось держать его за плечи, чтобы не шлёпнулся на плитку. Аккуратно раздел и его, чтобы не заляпаться в грязи и, включив воду, омега проверил температуру ладонью, тёплая.       – Вставай, – хмурясь, приказал Джемин, отступая на шаг и поднимая брата под локоть, – Давай, залезай.       Младший подтащил брата к порогу. Тот сопротивлялся слабо, бормотал что-то невнятное, залезал, спотыкаясь о бортик. Джемин вошёл с ним в кабинку, не раздеваясь, футболка намокла мгновенно, неприятно прилипая к телу.       Он держал Сокджина одной рукой за талию, другой схватил гель для душа, который стоял на полочке. Джемин выдавил его на ладонь и начал тереть чужую шею, плечи, спину, руки, там, где ткань свитера оставила тёмные следы. Работал быстро, механически, без отвращения, без эмоций – просто делал то, что надо делать. Он видел брата таким не в первый раз. К сожалению.       Вода била Сокджину в затылок, стекая по лицу, он стоял, опираясь на стенку кабинки, закрыв глаза и тяжело дыша, вряд ли что-то вообще соображая. Джемин, поджав губы, пыхтел носом, только иногда шипел на брата, когда тот делал резкое движение, чуть не вырываясь из рук.       – Да стой же ты ровно, не вались! Держись за поручни, Бога ради.       Джемин выключил воду, вытащил Сокджина из кабинки и усадил обратно на крышку. Взял большое махровое полотенце с крючка и начал вытирать брата насухо. Сокджин дрожал, зубы стучали друг о друга. Джемин нашёл в шкафчике чистую футболку, свою, слишком большую, растянутую, когда-то стыренную из дома Джено, но хоть что-то в данной ситуации, и натянул на брата, протянув через голову, поправив ворот. Подхватив обмякшее тело, он ловко закинул руку старшего себе на плечо, левой рукой крепко обхватил его за поясницу, а правой взял за запястье, чтобы рука не болталась. Удерживая этот непростой баланс, он медленно двинулся вперёд, слегка наклонившись под тяжестью чужого тела, но неуклонно приближаясь к двери комнаты Джина.       Джемин уложил Сокджина в кровать в его спальне, поправил подушку и закинул одеяло до подбородка. Джин лежал, глядя в потолок мутными глазами.       – А Тэхён, – еле выдавил из себя Джин, закашлявшись, – Тэхён вообще бывает дома?       Джемин стоя у кровати, мокрый, в мятой футболке, не ответил, лишь только поджал губы.       – Есть ему до нас дело? – продолжил Сокджин, тяжело передвигая тело, отворачиваясь к стене, – Он вообще помнит, что у него есть семья?       Джемин продолжал молчать, уставившись нечитаемым взглядом на брата. Тэхён работал с утра до ночи, пахал ради них. А Сокджин пил и употреблял, и как однажды сказал Тэхён, его химия мозг значительно подпортилась и порой он просто уже не понимал логических цепочек, в не состоянии применить критическое мышление.       Младший выключил свет и вышел, прикрыв дверь.       В коридоре Джено стоял у стены, держа руки в карманах. Он поднял глаза, приоткрыв рот, явно намереваясь что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон. Джемин вздрогнув, поднял его с кухонного стола. На экране – фратти Тэ-Тэ.       – Алло, – сказал он почти шёпотом, свободной рукой он машинально прикрыл рот, словно пытаясь сдержать вырвавшийся вздох, и напряженно вслушивался в слова собеседника на другом конце провода.       – Чем занят? Всё хорошо? – голос Тэхёна был взволнованным, а на фоне слышался приглушённый шум.       Джемин замер, посмотрел на Джено, на шлем у двери.       – Да, собираюсь на дополнительное занятие, – сказал он, стараясь звучать равнее, – По специальности, надо подготовиться к диплому.       Тэхён что-то пробормотал мимо телефона, но сразу следом из динамика послышалось уже чётче, торопливее:       – Хорошо, не наделай глупостей, я вечером приду.       – Да, – ответил Джемин, прикрывая глаза, – Увидимся.       Он положил телефон. Джено, упёршись сжатыми в кулаки руками в бока, смотрел на него с явным недовольством, щурился и хмурил брови.       – Зачем врёшь?       – А что мне было сказать? – омега нарочито безразлично пожал плечами, – Что я еду с тобой на байке, пока мой брат валяется в отключке в соседней комнате?       – Ты в университете уже сколько? Пятый год? Выпускной курс. И ты врёшь старшему брату, что идёшь на занятия, чтобы покататься на мотоцикле. Это безответственно.       – Сегодня выходной, – сказал Джемин чуть ли не обиженно, разворачиваясь в сторону своей комнаты, – Честно, никаких пар. Проверь расписание, если не веришь. Я просто не хочу, чтобы он знал, что я без дела и… с тобой.       Они стояли друг напротив друга в узком проёме между комнатой и коридором. Джено смотрел на него долго, в упор.       – Одевайся, – коротко вздохнул Джено, отводя взгляд, – На улице прохладно, и бери свой шлем.       Джемин просиял, кивнув. Прошёл к шкафу у входа, достал свою чёрную экипировку и шлем с полки.       Когда они вышли на лестничную площадку, холодный воздух ударил в лицо. Джено сел на мотоцикл, завёл мотор. Джемин, надев шлем, сел сзади, обхватив альфу за талию. Мотор взревел, и квартира осталась позади, с её тишиной, со спящим Сокджином, с телефоном, который мог зазвонить в любой момент. Джемин закрыл глаза за визором и позволил ветру сорвать с него всё то, что он не мог оставить сам.       

***

      Тэхён вышел из такси и тут же втянул подбородок в воротник куртки. Ветер встретил его мгновенно – сырой, холодный, он проникал под одежду, царапая затылок ледяными порывами. По набережной ветер гнал мусор и сухие листья, закручивая их в низкие вихри, которые разбивались о мокрый асфальт.       Город Неббия Марина снова встретила его ненастьем. Низкие, тяжёлые облака нависали над черепичными крышами, словно готовы зацепиться за ржавые флюгеры. Они медленно двигались, разрывая свет фонарей и погружая улицы в мутную полутень. Море, серое и неспокойное, глухо билось о каменную набережную, бросая брызги в лица редким прохожим. Туман окутывал улицы, размывая очертания домов с облупившейся краской и следами ржавчины на водостоках. Фасады терялись в этой завесе, а вывески и окна сливались в размытые пятна.       Омега не спешил заходить внутрь департамента. Он стоял, прикусив губу и вдыхал воздух города, стараясь уловить каждый нюанс. Здесь всегда пахло одинаково: горьким запахом дешёвого кофе, который варили в каждом кабинете, и застарелым перегаром, словно стены впитали в себя бессонные ночи. Вдох – и здание будто оживало: рабочие будни, приглушённые разговоры, звонки телефонов.       Но поверх всего витал свежий, солёный дух моря. Он пробивался сквозь туман, смешивался с запахом мокрого камня и старых рыбацких сетей, развешанных между домами. Где-то рядом звенели железные кольца, которыми лодки прикованы к причалам. Канаты скрипели под ветром, а вдали доносился гудок то ли корабля, то ли грузовика. В порту покачивались лодки под брезентом; на мысу маяк мигал тусклым светом, будто напоминая, что за чертой города – только море.       Тэхён улыбнулся. Он любил этот город именно таким – хмурым, скрытым в тумане, где всё кажется размытым, как воспоминание на грани сна. Здесь не было прошлого, которое тянет назад, только мерный ритм волн, дождь и ощущение, что город предлагает начать с чистого листа. В этом городе никто не интересовался чужими историями прошлого, и даже самые тяжёлые воспоминания растворялись в тумане. Возможно, в этом был весь порок.       Он поднял голову, глубоко вдохнув. Сырой воздух, запах моря, далёкий гудок – всё сливалось в мелодию. В Неббия Марина он мог просто быть, даже если это всего лишь иллюзия, растворённая в бесконечном дожде.       Главный холл был погружён в утренний полумрак. Дежурный за стойкой приёмно-контрольного пункта склонился к монитору, тело чуть покачивалось в такт невидимому сну. Тэхён прошёл мимо, кивнув пустоте, альфа даже не дернулся, лишь экран отблескивал зелёным светом в его полуоткрытых глазах. Сейчас Тэхён уже должен был бы в крыле «А», на третьем этаже, где Хосок ждал с кипой новых материалов, и с наверняка измождённым взглядом и суточной щетиной. Но что-то цепляло его за пятки и Тэхён повернул не к гранитовой лестнице, а к дальнему коридору.       Комиссары называли этот коридор мостом. Бетонные стены, выкрашенные в цвет старого бинта, тот самый мутно-розоватый оттенок, который, казалось, вечером становится серым, а ночью приобретает оттенок высохшей крови. Мост между двумя мирами, один в департаменте, где люди ещё держались за логику, за привычку шутить чёрным юмором в курилке, за веру в то, что у каждого преступления есть мотив и объяснение, а за той металлической дверью в конце – начиналось второй мир. Там были те, чьи версии разбились о реальность, а объяснений больше не существовало.       Тэхён шёл медленно, линолеум под ногами был протёрт, не как в основных коридорах, где на него наклеивали новые слои, здесь ноги вытоптали его до дна. Шаги отдавались глухо, как по плитке в подземелье. Слева были высокие, узкие окна, разделённые решётками, через которые мир выглядел фрагментарным: кусок почти высохшего кустарника, ещё кусок серого неба и кусок бетонной скамейки. А по правой стороне были двери без табличек, в архивы, к кладовым со сломанной или не особо часто используемой техникой, и в служебные помещения.       Омега остановился у одного из окон, взгляд зацепился, а разум позволил задержаться. Во дворе, на скамейке у того самого кустарника, сидел пациент. Синяя больничная пижама, тонкие плечи, а спина сгорблена. Человек курил. Это не разрешено на территории, тем более их подопечным, но иногда за хорошее поведение, санитары втихаря баловали пациентов, выдавая по одной сигаретке, думая, что начальство не знает. Но Боско, часто задерживаясь на работе до поздно, или вообще ночуя здесь, частенько замечал скрывающихся по углам мужчин, но закрывал глаза. Если всё более-менее спокойно, почему и нет. Тэхён не видел лица этого мужчины, оно было повёрнуто в сторону стены, к небу, к чему угодно, только не к окнам. Дым поднимался вверх, расплываясь в сером утреннем свете, не спеша рассеиваться. Боско посмотрел на часы он мог бы стоять так долго, просто наблюдая, это его работа, но Хосок ждал. Или, точнее, Хосок уже не ждал, а, наверное, пялился в телефон, думая, что тот передумал. Что звонок был ошибкой, что омега, который приезжал в три ночи по первому зову, сейчас не приедет. Тэхён оторвался от окна, приедет. Всегда приедет. Потому что Хосок никогда не звал без причины.       У тяжёлой двери в конце коридора он достал пропуск. Пластик был тёплым от тела. Замок щёлкнул, внутри пахло хлоркой, Тэхён едва заметно поморщился, но прошёл мимо закрытой двери дежурного врача, мимо доски с расписанием, где чьи-то чёрные ручки исправляли чужие смены, мимо палат, из которых доносились привычные звуки: кто-то говорил с телевизором, кто-то считал до бесконечности. Его кабинет был последний перед аварийным выходом. Он толкнул дверь, привычно вдыхая запах, окутывая себя старыми книгами и валерьянкой, которая стояла в шкафчике.       Нижний ящик стола открывался с ощутимым сопротивлением, с привычным скрипом, который Тэхён слышал уже даже во сне. Чёрный кожаный блокнот лежал там, придавленный папкой с журналами, тяжёлый, уже разворошенный по краям, с ленточкой-закладкой, заправленной между страницами с пометками о новых методиках психотерапии и вырезками из статей о психотепировании – методе, который Тэхён пытался привнести в работу с тяжёлыми криминальными случаями. Он положил блокнот под мышку, выключил свет и вышел.       Обратный путь казался короче, хотя шагов было столько же. Солнце, наконец, пробило тучу, но не полностью, скорее прогрызло в ней щель, и свет, падавший сквозь решётки на окнах, лёг на пол полосками, чёткими и тёмными, похожими на тени от тюремных прутьев. Тэхён шёл между ними, и тяжело вздохнул, прикрывая глаза, на мгновение почувствовав себя заключённым собственной рутины. Заключённым между «нужно» и «должен», между отчётами и криками пациентов, между Джином, который снова не пришёл ночевать, и Джемином, который прячет мотоциклетный шлем на верхней полке в шкафу. Будь оно всё не ладно.       Крыло «А» встретило его другим ритмом. Здесь шумели, звонили телефоны, кто-то кричал в конце коридора про допрос. Он поднялся по гранитовой лестнице, а на третьем этаже уже постучался в дверь с табличкой «Комиссар Чон-Тоссо Хосок, Комиссар Чон-Тоссо Чонгук». Ждать не пришлось.       – Войдите, – голос был глухой, слегка приглушён деревом закрытой двери, и усталый.       Внутри пахло кофе ещё сильнее, гуще только природным ароматом альфы, и вчерашней едой, той самой едой, которую едят, не отрываясь от дел, которая остывает и застывает в контейнерах. Хосок сидел за столом, который давно перестал им быть: он превратился в нагромождение папок, где дерево служило лишь невидимым каркасом для бесконечных слоёв бумаги. Альфа не поднял головы сразу, он что-то писал, прижав левой рукой лист, а правой водя ручкой с такой скоростью, словно боялся, что мысль уйдёт быстрее, чем он её запечатлеет.       Тэхён замер у порога, давая себе десять секунд на осмотр. Десяти секундой ритуал, который он выработал три года назад, когда Хосок впервые позвал его разобраться с делом, которое «не клеилось». Тогда он тоже стоял у порога, так же считая секунды, и видел, как спина альфа сгибается под тяжестью тупиковых дел.       Хосок выглядел так, словно действительно не уходил с работы. Те же брюки, тот же пиджак, сваленный на спинку стула, вчерашняя рубашка, помятая так, словно в ней спали, причём сидя. Тени под глазами казались впаянными в кожу, синевато-фиолетовыми, с мелкой сеткой покрасневших капилляров.       Тэхён молча снял куртку, перекинул через стул, что стоял у стены, с прорехой на сиденье, и подошёл к столу, молчаливым взглядом окидывая пустой стол с другой стороны. Он был аккуратно прибран, каждая вещь лежала ровно на своём месте.       – Ты пришёл, – выдохнул Хосок, словно избавляясь от тяжёлого груза. Он опустил голову и зажмурил глаза, слегка качнув голову из стороны в сторону, – Я уже думал, ты передумал.       – Ты был весьма убедителен, – Боско положил блокнот на край стола, а сумку на соседний стул, и уселся в кресло напротив. Пружина под его бедром вонзилась сразу и резко, знакомой болью. Он усмехнулся, конечно, Хосок держит именно это кресло для гостей, вероятно, чтобы не засиживались, – Где материалы?       Хосок отложил ручку, впервые за утро посмотрев на Тэхёна прямо. Брови омеги едва дёрнулись, нахмурившись, стоило ему заметить россыпь красных капилляров в глазах друга.       – Я вытащил это под личную ответственность, – медленно проговорил Хосок, откидываясь на спинку стула, та скрипнула, поддаваясь, альфа потянулся, выворачивая локти наружу, а пальцы сомкнул над головой, а потом разомкнул, и зевнув, щёлкнув челюстью, наморщился, – Начальство не в курсе всего этого мероприятия, – он развёл руками, красноречиво указав на стол, где лежала новенькая, пока ещё не пухлая, папка, – Думают, что бытовая разборка, хотят свесить на убойный.       – А ты? – Тэхён прищурился, его левый глаз сузился сильнее правого, складывая руки на папке, слегка, кончиками пальцев, поглаживая твёрдый материл.       Хосок не ответил, он встал и подошёл к окну, его спина всё ещё была согнута, как у старика, плечи подтянуты к ушам. Правая рука тяжело опустилась на подоконник, и пальцы неторопливо застучали по серому слою пыли, оставляя тонкие бороздки. Тэхён вдруг представил, каким Хосок будет через десять лет, если не остановится. Если не перестанет брать на себя то, что начальство списывает в архив.       – Я чувствую, Тэ – наконец прошептал Хосок, что Тэхён едва расслышал, – Поза и крест говорят сами за себя.       – Хосок–а, – омега отпустил взгляд и взял, лёгкую, с грубой печатью на уголке, папку, открывая, – Это первое убийство, мы даже не знаем, будет ли второе, может это месть, а реализация понятная только жертвам и преступнику, не строй иллюзий.       Тэхён любил капаться в чужих мозгах, желаниях и мотивации. Его охватывало предчувствие, тёплая волна под ложечкой, покалывание в пальцах, желание заглянуть в папку, где на страницах ещё живёт чужая логика. Он ценил этот момент: разобранный перед ним чужой разум, как механизм часов, где нужно найти первую сдвинувшуюся шестерёнку. Но он хорошо знал цену: жизнь, оборвавшаяся за границей кадра, давила тяжёлым грузом, который приходилось нести ради главного – ради чистой, холодной схемы чужих мыслей.       – Я не строю, – не оборачиваясь, резко ответил альфа, выдохнув носом и коротко фыркнув.       Тэхён, поведя плечом, разложил фотографии, пальцы двигались по диагонали, выстраивая ряд. На первой двое тел за клубом. Мокрый асфальт, красный неон, и эти два силуэта на коленях, лицами к стене. Руки за спиной, запястья скрещены. Омега нахмурился, наклоняясь ближе.       – Поза... – пробормотал Боско, и палец сам потянулся к фото, но остановился над изображением, не касаясь. – Не похоже на бегство или сопротивление, их поставили.       – После, – Хосок растрепав волосы, взъерошил челку и подошёл к столу в два шага, вставая у Тэхёна за спиной, пододвинул криминалистическую фотографию ближе, его палец, с синяком на суставе, задержался на порезе, проведя им слева на право, – Кровь хлынула вниз, на асфальт, а не на одежду спереди. Значит, на коленях, когда...       – Когда уже были мертвы, – Тэхён, кивнул, сместив фокус на другое фото, пододвигая его с лёгким шелестом. Крупный план шеи с перерезанной глоткой, – Ровный, плавный разрез. Без рывков даже, правша, скорее всего, – омега повторил траекторию пальцем в воздухе, мизинец коснулся подбородка, прошёл по горизонтали шеи вправо, остановился у уха, – Но я не могу знать, Хосок. Может, ему просто повезло. Может, тренировался на мясе или куклах. Или это вообще случайность, удачный удар.       Он поднял другой снимок. Ладонь жертвы крупным планом. Пальцы были слегка согнуты, как будто держали что–то невидимое.       – Красный крест помадой, а не кровью. Состав стандартный, массовый рынок может купить кто угодно. – Тэхён нахмурился, брови плотно сошлись над переносицей, а кожа между ними собралась в резкую складку, – Рисовал, вероятно, когда уже поставил их, кровь не текла, давление упало, значит, у него было время. Он не торопился, он... – омега замолчал, постучав сглотнутым большим пальцем по своим губам, – …завершал или закрывал сделку.       – Какую сделку? – всполошился альфа, резко поворачивая голову с Тэ, да так, что едва не сталкиваясь носом с чужим виском. Хосок повёл носом, улавливая слабый армат персиков, прикрыл глаза, неосознанно подаваясь корпусом ближе.       – Пока не знаю.       Тэхён открыл следующий лист, коим оказался протокол осмотра. Пальцы пробежали по абзацам, остановились на нужном.       – Соль. На веках и в уголках губ. Кухонная, не морская, с собой что ли нёс. Значит, планировал. Организованный тип, вероятно, – омега вздохнул, понимая, что сейчас просто гадает, строя версии словно сюжет для книги, но Хосок просил, точно уверованный, что это серия. Поэтому, либо у них будет хорошая начальная база, если альфа окажется прав, либо...       – Может, суеверие? – опомнившись, Хосок гулко сглотнул и оттолкнувшись от стола, прошёл до своего места. Остановившись у своего кресла, сложив руки на груди, одну поднёс к губам, закусив кончик большого пальца, задумавшись.       – Может, или символика, – Тэхён отложил бумаги, потёр виски. Пальцы вошли в волосы, массировали кожу круговыми движениями. – Всё ещё, это всё ещё первое убийство, тем более пара, ревность ближайшее объяснение. Мне нужна серия, чтобы подтвердить паттерн. Мне нужно понимать...       Дверь скользнула в сторону без предупреждения, прерывая Тэхёна на полуслове. Звук резкий, но короткий, будто кто-то старался не захлопнуть, а всё же не смог победить пружину.       Из открытой двери показался Чонгук. На нём была белая рубашка с длинным рукавом, ткань которой уже выцвела у манжет. Рубашка была торопливо заправлена в брюки, слева на поясе ткань комком выбивалась наружу, как будто он одевался вслепую, на бегу, не глядя и не заботясь о порядке. Брюки белые, без стрелок, натёртые до матового блеска на коленях, то ли от частых падений, то ли от привычки сидеть на полу с папками, раскиданными вокруг, как у детей, которые строят из бумаг дом.       На плече болтался рюкзак, простой, тёмно-синий, с логотипом давно забытого спортивного магазина, стёршимся до неразличимости. Правая рука Чонгука сжимала левую лямку, не перебрасывая через плечо, а именно крепко держась, и вместе с тем, снятую ранее ярко синюю куртку, костяшки его пальцев побелели от усилия. Волосы его были взъерошены, будто он только что снял капюшон или долго чесал затылок в нерешительности. Чёлка падала на лоб, прикрывая левый глаз.       На запястье левой руки простые цифровые часы с резиновым ремешком, на котором виднелись следы зубов, он, должно быть, грыз ремешок в минуты тревоги, когда вопросы оставались без ответов. На правом запястье – ничего, только тонкий белый шрам, едва различимый, пересекающий синюю жилку, как едва заметный след памяти от того, что когда–то было больно, но теперь уже не тревожит.       Он замер на пороге, левая рука всё ещё держала ручку двери, повёрнутую вниз.       – Тэхённи, – радостно воскликнул Чонгук, проходя в кабинет, пытаясь бесшумно и слишком аккуратно закрыть дверь. Его взгляд задержался на помятом пластыре на чужой щеке, о котором сам омега, вероятно уже забыл.       – Здравствуй, Чонгуки, – Тэхён мягко наклонил голову и улыбнулся, наблюдая за идущим к столу Хосока альфой.       – Я принёс файлы, Хосок-а просил.       Он спешно порылся в рюкзаке, держа его на весу, а найдя нужный предмет, протянул левую руку к брату. В пальцах синяя папка, с замятым углом и подогнутым краем, как будто его мяли, нервничая. Правая рука с вещами осталась за спиной.       – Спасибо, – Хосок взял папку, подняв глаза и улыбнувшись, пожурил брата, - Засранец, если бы я сегодня утром не решил поинтересоваться твоим самочувствие, так бы и поехал встречать в аэропорт воздух.       Улыбка Хосока, обращённая к Чонгуку, была другой. Не той, что он дарил Тэхёну – профессиональной, усталой, выученной за годы службы. Эта улыбка была мягче, братской. В ней было что-то от отца, что-то от папы, что-то от того мальчика, который, когда-то взял за руку испуганного приёмного брата и повёл его в новый дом. Глаза Хосока, красные и усталые секунду назад, сейчас смягчались, увлажнялись от тепла, которое он не показывал никому, кроме Чонгука.       – Ты проверил список? – спросил он ласково, как будто говорил с ребёнком, которого боялся напугать.       – Проверил, – Чонгук кивнул, рассеяно посмотрев на Тэхёна, руки его слегка подрагивали, когда он наклонялся к своему идеально чистому столу. Вещи коснулись сиденья стула, и он ещё пару секунд придерживал их, прежде чем окончательно отпустить, – Три раза. Я не хочу подвести.       – Ты не подводишь никого, Чонгуки, – вклинился Тэхён бархатисто. Чонгук задержал взгляд на губах Тэхёна, будто надеясь, то ли уловить их движение, то ли снова услышать звука его голоса. Омега, не замечая этого, взял пакетик бананового молока из своей сумки, который взял специально для альфы, пластик был комнатной температуры, и протянул Чонгуку. – Держи, ты, наверное, не завтракал.       Чонгук замер, тёмные глаза застыли на пакетике, потом медленно поднялись к лицу Тэхёна, затем снова опустились.       Баночка бананового молока оказалась у него в руках так внезапно, что он растерялся на долю секунды. Щеки мгновенно вспыхнули, краска разлилась по лицу быстро и ярко, выдавая его смущение. Он схватил баночку чуть резче, чем нужно, потом поспешно ослабил хватку, боясь смять.       – Спасибо! – выпалил он чуть громче, чем собирался, и тут же смутился, опустив глаза. Пальцы, подрагивая, неспешно прокрутили баночку, почти что ласково проведя по шершавой поверхности этикетки. Он открыл и с жадностью сделал первый глоток. На губах робко появилась нервная улыбка, а когда он наконец поднял глаза, в их глубине Тэхён уловил чистый восторг.       Чонгук в смущении метнул взгляд в сторону, а затем снова остановился на столе с разложенными фотографиями. Он неуверенно оглянулся на Хосока, но тот, не обращая на них никакого внимания, внимательно рассматривал материал в папке, принесённую младшим альфой. Поэтому, громко прокашлявшись, Чонгук осторожно подошёл к омеге, с интересом разглядывая снимки.       – Почему не упали? – спросил Чонгук, отрываясь от молока, – Если бы мне было больно, я бы упал.       – Ты бы упал, если бы был живым в момент, – согласился Тэхён, не поднимая глаз. Он отодвинулся от стола на колёсиках кресла, спина уперлась в спинку, омега скрестил руки на груди, откидывая голову назад, – А они... Может, случайность. Удача, Гук-а. Понимаешь? Мы водим вилами по воздуху сейчас.       – Не случайность, – с толикой задумчивыми промычал Чонгук, водя ногтем по краю бумажного стаканчика.       Тэхён резко выпрямился. Младший альфа сидел, повернувшись боком к столу, сжав бутылёк и прищурив глаза. Смотрел не на фото, а на стену, его лицо было неподвижно, пока он не моргнул, и снова уставился на ту же точку.       – Почему? – омега потёр переносицу костяшками указательных пальцев, давя до побелевшей кожи, потом перешёл на круговые движения по вискам, запуская пальцы в волосы, откидывая пряди назад и тут же возвращая их на место.       – Двое. Одного убить тихо – сложно. Двоих – ещё сложнее, – Чонгук говорил медленно, будто переводя мысли в слова впервые, словно язык был чужим инструментом. – Значит, он умел ждать. И заставлять.       Тэхён замер. Он посмотрел на Хосока, потом снова на Чонгука. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и шумом вентиляции. Тэхён почувствовал, как волоски на руках встали дыбом. Он хотел сказать «да», хотел подтвердить, но профессиональная осторожность, та, что выработалась годами в его кабинете, заставила поджать губы.       – Это... – он начал, но запнулся, прочищая горло, – Хорошее наблюдение, Гук-а. Но оно не доказывает серийность. Двое могут быть случайностью, пара лёгкая добыча.       — Ещё кое-что, — Хосок пододвинул фото босых ног, — Обувь снята и аккуратно поставлена у стены.       — Может, сами сняли? – спросил Чонгук, он водил указательным пальцем по краю стола, не глядя, следуя за швом древесины, и когда палец натыкался на царапину, он останавливался, вёл вдоль царапины вперёд-назад, пока Тэхён не придвинулся к столу снова, и тогда он отдернул руку и спрятал её под ногу.       — Для чего? — Хосок покачал головой, закусив от досады губу изнутри, — Для секса на мокром асфальте?       – Это странно, согласен, но странно – не значит паттерн, – Тэхён бросил быстрый взгляд на Хосока, – Одно убийство. Одно. Я могу построить десять версий, и все они будут одинаково неверны, потому что мне не хватает данных. Мне нужно больше. Кем они были, что делали до смерти, с кем разговаривали.       – Если я прав... если это начало...       – Тогда ты будешь прав, только тогда, – перебил омега, гляда, как старший альфа в плену задумчивости меряет шагами пространство кабинета, – Но пока это только твоя тревога, Хосок. И моя работа – не поддаваться ей. Я посмотрю, проанализирую. Но обещать, что это серийник... я не могу. Не по одному убийству. Это не профилирование, а гадание на кофейной гуще.       Чонгук снова отпил немного молока с громким звуком, глядя на Тэхёна снизу вверх.       – А если он повторит? – спросил он, – Когда?       – Если повторит... – Боско скрестил пальцы рук, сутулившись, – Тогда мы будем знать больше. А сейчас это не профиль, это только догадки.       Тэхён чувствовал, как собственное сердце бьётся в такт мысли: «А если он прав? Если это начало? Если следующий – кто-то, кого я знаю?». Упрямо отодвигаемые мысли о Сокджине, снова возвращались и били по вискам.       – Тогда работай с догадкой, – устало сказал Хосок, прикрывая глаза, – Пока не появится факт, а я постараюсь выбить у начальства это дело нам, чтобы спокойно отработать и другие версии, – он рывком сорвал пиджак со спинки своего стула, накидывая на плечи.       Тэхён кивнул. Догадки – это всё, что у них есть, и всё, что будет, пока кто–то не умрёт снова, как бы жестоко это ни звучало. Омега вернулся к столу, собрал фотографии, убрал их в конверт. Пальцы коснулись блокнота, разворошенного по краям и с тобой самой ленточкой-закладкой, заправленной между страницами о психотепировании.       – Я вернусь после обеда, – сказал он, поспешно собирая вещи, и не глядя на альф, – Мне нужно проверить парочку пациентов.       Хосок поднял бровь, но ничего спросил, просто кивнул.       – Будь… будь осторожен, – глухо, почти шёпотом сказал Чонгук, осторожно проходя к своему столу.       Тэхён горько, почти незаметно усмехнулся.       – Я всегда осторожен.       Он вышел из кабинета, и дверь захлопнулась за ним с глухим звуком.       В коридоре, Тэхён, гонимый своими мыслями, даже не заметил, что шёл прямой наводкой прямо на человека, сообразив только после того, как врезался в чью-то массивную грудь.       – Тэхён, – прозвучал знакомый голос, а чужая рука, крепко схватило его за локоть, удерживая.       Омега поднял голову и облегчённо выдохнул, уже сам хватаясь за руку альфы, которому как раз хотел позвонить или, на крайний случай, найти в департаменте.       – Намджун, ты сегодня…       – Нет, – перебил его альфа, моментально догадавшись о сути вопроса, – Он не звонил, никаких вызовов со стороны тоже не было, поэтому нет, я его не забирал, даже не видел.       Поджав губы и коротко кивнув, омега, похлопал Кима по плечу и, обогнув его массивную фигуру, стремительно помчался к лестнице. Внутреннее напряжение подгоняло: нужно попасть в свой кабинет как можно скорее, набрать братьев и убедиться, что у них всё в порядке. Если это только начало, то жизни Сокджин… Нет, что за глупости, Тэхён встряхнул головой, стараясь отогнать тревогу. Он понимал, что паниковать не время, Сокджин, несмотря на ошибки, умеет держать себя в руках, когда ситуация требует. Но беспокойство не отпускало. Как только он достиг кабинета, сразу схватил телефон, набрал номер и застыл, прислушиваясь к гудкам, надеясь услышать знакомый голос и короткое «всё спокойно».