Promises

Пёнхи привык просыпаться под грохот посуды, он привык, что в квартире постоянно что-то гремит; он привык каждую неделю лечить сломанные кости и выбитые зубы и каждое утро находить свои тапочки в самых неожиданных местах. Почти год прошёл – он давно привык. Они с Сынхо оба привыкли – у птиц адаптация вообще, наверное, в крови. Он только никак не может привыкнуть к чувству вины и ощущению неправильности, которые время от времени появляются в груди. - А Сынхо хён и Пёнхи хён – они пара? - Нет, они… Они просто вместе. - А разве так можно? Это же неправильно. - Для них – правильно. Не спрашивай ничего, Санхён, хорошо? И Санхён не спрашивает. Ни его, ни Сынхо. Но Пёнхи всё равно иногда вздыхает чуть слышно, когда видит, как Чансон обнимает Санхёна. У них двоих всё правильно. У него с Сынхо – нет. С кухни раздаётся звук упавшей кастрюли и вопль. Сынхо медленно переворачивает страницу книги. - Это там Гром? – уточняет Пёнхи, затягивая узелок на зашитом рабочем халате. - Ну а кто ж. Готовит… - Гремит. - Гремит. Дверь открывается, и на пороге появляется Санхён – с печально-обиженным выражением лица. - Я ошпарился. Хён… Он садится на пол рядом с Пёнхи, кладёт руку на своё покрасневшее колено и облегчённо выдыхает. - Не получается через стену? – Пёнхи поджимает губы. - Снова ни в какую. Пёнхи вспоминает время, когда Санхён только начинал учиться пользоваться силой. Они тренировались с Сынхо – сперва дома; потом стали выбираться то на крышу, то в какие-нибудь безлюдные места, а через пару месяцев уже ходили по районам и заимствовали всё, что можно. Любой силой нужно учиться пользоваться – в той или иной степени – и Санхёну поначалу было тяжело; он мог перенимать силу только при касании и на недолгий срок и потом был не в состоянии воспроизводить её. Полгода тренировок – и вот Санхён уже владел своей способностью почти в совершенстве; правда, с Пёнхи у него не всегда выходит. Джун считает, что практика может помочь – но так как Сынхо запретил калечить членов семьи целенаправленно, приходится довольствоваться случаем. - Зато я включил плиту ручным розжигом, - шутит Санхён. - Ага, а Сынхо одно время баловался ручным прикуривателем, - смеётся Пёнхи и больно колет палец иголкой. - Хён, ты курил? – Санхён вскидывает брови. - Несколько месяцев всего. Это давно было. Долгая истории, - отмахивается Сынхо. Они так редко проводят вечера все вместе – то у Санхёна собрания студсовета в университете, то у Пёнхи срочный вызов, то Сынхо задерживается допоздна… Сегодня нет Чансона – у него не то показ, не то съёмка, не то презентация. А ближе к ночи, когда он вернётся, Сынхо отправится на охоту; они планировали с кем-то – или с Ёнгуком, или с Усаном… - Ну ладно, я пойду, - Сынхо встаёт, будто услышав эти мысли. - Рано же ещё, - Пёнхи хмурится. - Погуляю немного. Не могу сидеть и ждать. - Будь осторожен только, - Пёнхи с преувеличенным интересом разглядывает аккуратный шов на воротнике халата. Сынхо кладёт ему руку на плечо с мягкой улыбкой. - Как всегда, ты же знаешь. - У меня же там рис! – спохватывается Санхён и подрезает Сынхо на пути к двери. На кухне снова начинает греметь посуда. Через сорок минут одиночества Пёнхи выползает из комнаты и идёт на кухню, где Санхён пытается делать кимбап. Пытается – но всё валится из рук, и он раздражённо швыряет миску с рисом на стол, садится и подпирает голову рукой. - Как за них не волноваться, когда они уходят? Вот ты не волнуешься, хён? Пёнхи вздыхает с улыбкой и присаживается на стол, стараясь не влезть в кулинарные шедевры Санхёна. - С этим учишься жить, - он ерошит младшему волосы. – Волноваться бессмысленное занятие, твои нервы никого не спасут, если что-то случится. Санхён кладёт подбородок на сложенные на столе руки и вздыхает. Пёнхи хочется обнять бедного ребёнка и пообещать, что всё будет хорошо. Но откуда он может знать? Он же не Ли Джун. Пёнхи слезает со стола. - Что у тебя тут с кимбапом? Давай помогу. Вместе получается куда успешнее, и Санхён даже немного веселеет. Особенно когда входная дверь открывается, из коридора доносится усталый голос Чансона. Ну вот, их снова трое. Когда-нибудь уже получиться поужинать вчетвером? Откуда-то накатывает раздражение – совершенно внезапно и очень ярко. Пёнхи хочется швырнуть тарелку в соседнюю стену, но он себя сдерживает и улыбается Чансону, вошедшему в кухню. Кимбап оказывается совершенно отвратительным. Хотя Пёнхи единственный это замечает – тем двоим уже по барабану, что есть и как есть. Только большая выдержка, сила воли и искренняя любовь и уважение к младшим не дают ему уйти с кухни и хлопнуть дверью. Что ж за день сегодня такой. Неправильный. Пёнхи даже берётся за телефон и набирает въевшиеся в память цифры – но на последних двух нажимает отбой. Ещё не хватало звонить Сынхо и ныть в трубку. И что он ему скажет? «Сынхо-я, мне грустно, я хочу к тебе»? «Давай ты вернёшься с охоты и будешь сидеть дома, потому что у меня кризис»? «Всё плохо»? Да ничего не плохо, всё нормально, всё как всегда. Всё нормально. Тем более что Сынхо, услышав такое, сразу же вернётся. А лишать его возможность размять крылья, да ещё и в компании друзей – слишком эгоистично. Пёнхи верит себе и успокаивается. И ничто не предвещает беды. И смеющийся Чансон – сказанул какую-то шутку и доволен – он вдруг бледнеет, роняет палочки, улыбка исчезает с лица быстрее, чем буквы с экрана при нажатии DELETE. Он вцепляется в стол, и Пёнхи становится дурно от дикого ужаса в его глазах. Санхён тоже всё это замечает. - Что такое? – он бросается к Чансону и хватает его за руки. – Что случилось? - Хоик… - Чансон едва шепчет, его трясёт. – О господи, Хоик… Пёнхи редко когда бывало так же страшно, как сейчас. Например, никогда. И паническая трель звонка, по которому словно кулаком лупят, не помогает. На пороге – взъерошенный Сонгю, еле дышащий, схватившийся за бок и тоже до ужаса напуганный. - Скорее! – он хрипит и кашляет, и хватает Пёнхи за запястье побелевшими пальцами. – Там Хоик умирает! Хоик. Пёнхи уже не слушает, что Сонгю ещё кричит, он влезает в чью-то обувь – кажется, Сынхо – и хватает куртку, вроде бы даже свою. Пальцы Сонгю в стальной хватке больно сжимают запястье. - Скорее, - Сонгю ничего не объясняет, но его состояние сейчас красноречивей любых слов. Пёнхи даже не закрывает за собой дверь – вылетает на лестничную площадку, едва не впилившись в стену, и по лестнице за Сонгю, перепрыгивая по четыре ступеньки за раз. Крылья раскрываются ещё в подъезде – и Пёнхи стартует вверх, в ночное небо, даже не глядя, взлетел ли Сонгю за ним. Главное – успеть. Самое плохое в том, чтобы быть Ли Джуном – он всё знает. Вне зависимости от того, хочет ли. Санхён обнимает крепко-крепко, до боли в мышцах, прижимает к себе даже слишком сильно – но Джуна всё равно колотит. Колотит так сильно, что у Санхёна пряжка ремня стучит о пуговицу. Единственный звук в тихой кухне, не считая хриплого прерывистого дыхания и тиканья часов на стене. Даже смешно. Там Хоик умирает – а они тут тикают. Им всё равно. Время не заботят ничьи проблемы… Время. Вот что нужно сейчас Хоику – время. Чансон немного приходит в себя и выпрямляется в захвате рук. Выдыхает скомкано и шумно и вцепляется в ладони Санхёна до белых полос от ногтей. - Что с Хоиком? – шёпотом спрашивает Санхён. Знать – не хочется; но и не знать невозможно. По крайней мере, так Чансон не будет один… В своём знании. - Крыло… - Джун морщится как от боли. – Демоны. Оторвали ему крыло. Он зажмуривается, а Санхён охает и машинально поводит лопатками. Нанести вред крыльям – что может быть хуже. Это ужасно… Ужасно. Джун что-то тихо мычит, раскачиваясь на одном месте. Как будто мантру читает. Успокаивает себя. Санхён осторожно выпускает его из рук и встаёт с холодного пола. - Я чай заварю. - Нет! – у Чансона в глазах паника, он хватается за Санхёна и не отпускает его. – Не бросай меня! - Я здесь, здесь, - Санхён сжимает его руку. – Я даже с кухни не выйду. Я буду здесь. Волноваться – бессмысленное занятие, сказал Пёнхи. Санхён борется с удушливым комком в горле, со слезами, которые слепят глаза. Держись, Гром. Твои нервы никого не спасут. Не реви как девчонка, лучше помолись… - О господи, - тихо выдыхает Чансон, и Санхён едва не роняет чайник. – Сынхо… - Что с ним? – слова даются с трудом. - С ним всё в порядке, - спешит успокоить Чансон. – Ну, почти… Он добивал демонов, с которыми дрался Хоик, всех добил. С ним всё в порядке, он в Мапхогу. Они там все сейчас… Он не договаривает, закрывая лицо руками и сворачиваясь в клубок. Санхён снова садится рядом и обнимает его. Быть одному сейчас так страшно. Безысходность – самое ужасное чувство. Она душит, связывает по рукам и ногам, разъедает изнутри, как яд; в голове не остаётся других мыслей – только «пусть всё обойдётся, пожалуйста, пусть обойдётся…» Волноваться – бессмысленное занятие, но разве можно как-то иначе, когда они все там, а ты здесь и не знаешь, что происходит – только тонешь и тонешь в своей безысходности, пытаясь выплыть наружу и глотнуть хоть немного воздуха. Свист чайника вырывает из мыслей и заставляет вздрогнуть – он кажется каким-то сюрреалистичным среди всей этой ситуации, как то далёкое тиканье часов, которым наплевать на чужие проблемы. Словно всё происходит не с ними – они лишь играют чьи-то роли, ожидая указаний режиссёра. Входная дверь хлопает, когда небо за окном уже начинает светлеть – Санхён выныривает из полудрёмы, ощущая боль в затёкших мышцах. Они так и просидели эти несколько часов на полу на кухне – в какой-то момент Джун не то уснул, не то впал в состояние сродни трансу, и Санхён не решился шевелить его, чтобы не тревожить. Сейчас Чансон тоже медленно приходит в себя – открывает глаза и пару раз моргает; Санхён не выпускает его из рук, слушая звуки из коридора – шорох снимаемой обуви и одежды, тихие шаги и мягкий, успокаивающий шёпот Сынхо. Прямо напротив двери на кухню стоит зеркало, и Санхён видит в отражении, как Сынхо за плечи ведёт Пёнхи в комнату и через полминуты возвращается обратно, неся что-то в руках. Дверь ванной открывается, потом закрывается, и вскоре Сынхо появляется в дверях кухни. - Всё в порядке, - произносит он через силу в ответ на вопросительный взгляд Санхёна. – Он жив. Санхён облегчённо выдыхает и с удивлением чувствует, что может улыбаться; Джун, уже полностью пришедший в себя, выдыхает тоже, поднимается с пола и снова ставит уже остывший чайник на плиту. - Значит, всё в порядке, - повторяет Санхён. Сынхо кивает, проходит и садится на стул. - Мы едва успели, - он прикрывает глаза рукой. – Хорошо, что они в Мапхогу были, Дону сразу… Ну, в общем, не успей они к нему так быстро, всё остальное было бы бесполезно. - Они? - Кимчи с Ёнгуком. Они его нашли… Ну, как нашли – Кимчи знал, где Хоик, а Ёнгук на них наткнулся случайно. И мы потом с Усаном – мы планировали поохотиться, из Мапхогу был сильный всплеск демонской активности. Хоик был там рядом, тоже почувствовал, ринулся… Господи, ну зачем он полез, зачем… - Сынхо обхватывает голову руками и утыкается лбом в стол. – Их там было столько… О чём он вообще думал? Он же не боец… Джун откладывает кастрюлю, которую до этого бесцельно крутил в руках, и обнимает Сынхо, крепко прижимая к себе. Сынхо утыкается лицом ему в живот и делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. - В общем, мы с Усаном встретились по пути в Мапхогу, - продолжает он, взяв себя в руки, - а когда дошли, там уже Йехянги с Ёнгуком были. Они потащили Хоика к Дону, а я остался демонов добивать – еле справился… Чансон охает, закрывая рот рукой – он как будто увидел что-то, – и Сынхо кивает, зажмурив глаза. - Оно так там и лежит… Я не смог… - Что было дальше? – Санхён пытается отвлечь обоих, и Сынхо продолжает: - Когда я пришёл, там уже были Исин с Сеёном. И Пёнхи как раз прибыл. Сонгю ему ничего не рассказал – и у Пёнхи было такое лицо, когда он увидел… Сынхо замолкает и делает несколько глотков чая, который Чансон только что поставил перед ним. - Они очень долго кровь не могли остановить. Её было столько… Ох, ебать, - Сынхо роняет кружку из трясущихся пальцев, чай разливается по столу. Санхён с Чансоном синхронно хмурятся – от Сынхо редко можно услышать подобные слова. – Я в комнату пойду, к Пёнхи. Извините, ребят. Хорошо? - Всё в порядке, иди, - Джун не может справиться с голосом и прокашливается. Сынхо уходит, и Джун с Санхёном долго смотрят друг на друга, не зная, что сказать. В итоге, они просто обнимаются. Чансон смотрит в раковину – на рубашку Пёнхи, бывшую некогда кристально-белой. Сейчас её рукава до самых локтей бордово-красные, и убегающая в слив вода окрашивает эмаль раковины в бледно-розовые разводы. Рубашку уже не отстирать – крови было слишком много – теперь только выбрасывать. Чансон закрывает воду, и ванная погружается в гулкую тишину – только капли продолжают падать в раковину с едва слышным звуком. Джун наваливается спиной на косяк и закрывает глаза. Сзади раздаются шаги. - Как Пёнхи? - Спит, - Сынхо останавливается на пороге и смотрит в раковину. – Я уже сообщил в клинику, что он приболел и не придёт. Джун мычит в ответ и хочет задать вопрос, но передумывает и спрашивает другое: - А как Йехянги? Сынхо трёт лоб, слегка хмурясь, а потом тихо произносит: - А как бы ты себя чувствовал на его месте? Чансон сглатывает – он не хочет даже думать. Даже представлять. Слишком страшно. Желание пойти обнять Санхёна возрастает в разы, и Чансон останавливает себя лишь мыслью, что тому тоже надо поспать – он за всю ночь едва ли сомкнул глаза. - С ним всё будет хорошо, - говорит Сынхо, и Джун вздрагивает. - С кем? - С Громом. Уже потому, что ты так о нём заботишься. Ты подобного не допустишь. - Не допущу, - Чансон выдыхает, сжимая руки в кулаки. - Да и с ними всё будет в порядке. С Йехянги и Хоиком. Они сейчас в Мапо, Дону там и Исин тоже… И все остальные, если что – Сонгю, Ухён, Ховон… - Ховону, наверное, трудно было всё это видеть через две недели после перерождения. - А его там не было, - Сынхо спускает воду в раковине и выжимает окровавленную рубашку. – Они с Ухёном тоже на охоту уходили, вернулись только под утро. Но ничего, пусть учится. Чем скорее адаптируется, тем лучше. Сынхо выходит из ванной, и Чансон слышит, как он на кухне шуршит пакетом, засовывая в него рубашку и выбрасывая в мусорное ведро. Потом он возвращается. - Ты же был в курсе, что сеульский крылатый в Ичхоне переродился? Чансон поджимает губы. - Твоё высказывание неверно с логической точки зрения. Крылатый не может переродиться – он уже перерождён, это прерогатива людей. Поэтому правильнее было бы спросить, в курсе ли я, что переродился сеульский человек, ведь крылатым он стал уже ичхонским, так как… - Чансон. - Да. Сынхо качает головой. - Почему ничего не сказал? - А зачем? – Джун пожимает плечами. – Я же вам не всё рассказываю, что узнаю. Пока это не важно и никакого для нас значения не имеет. А потом… Потом я сказал бы, если б нужно было. Сынхо молчит, ковыряя пальцем крепление на двери. - А ты откуда узнал? - Ёнгук сказал. Он там… Всем нам плохо было, но он вообще какой-то сам не свой. Начал что-то говорить, я его не стал перебивать, просто слушал. Вот он и рассказал. В числе прочего. Чансон почти видит перед собой этого Ёнгука – нервного, бледного как смерть, с трясущимися руками, губами и коленями; он говорит, прислоняясь к стене и сползая по ней вниз, и не может остановиться, только иногда прерывает сам себя нервным смехом и хриплым от пересохшего горла кашлем. Слабый, беспомощный Ёнгук, напуганный и разбитый – это так на него не похоже. А Сынхо с каменным лицом стоит рядом и смотрит куда-то сквозь него, и непонятно, что он слушает – сбивчивую речь Ёнгука или тихий плач Йехянги с кухни. Настоящий Сынхо разворачивается, и Чансон вздрагивает, возвращаясь в реальность. - Тебе бы тоже не мешало немного поспать, - говорит он, когда Сынхо пытается подавить зевок, прикрываясь ладонью. Сынхо мрачно усмехается и кладёт руку ему на плечо. - И тебе. Я ещё успею выспаться, только не знаю, смогу ли уснуть… - Постарайся не думать обо всём этом. Глупый совет, но правда, постарайся просто об этом не думать. Не думать. Как будто это вообще возможно. Четверть часа спустя Чансон укладывается на матрас позади Санхёна – осторожно, чтобы не разбудить – и обнимает со спины, крепко прижимая к себе, словно защищая его крылья от всего мира. - Я тебя не дам в обиду, - шепчет он тихонько в самое ухо, а Санхён хмурится во сне и тыкается в него холодными ногами, – ни за что на свете…