Срывая твои цветы

Утро встретило Ренджи неестественной яркостью солнечных лучей прямо по закрытым векам — красные и золотые пятна расплывались, путая сон, и он потянулся, нехотя выплывая из объятий Морфея и попутно осознавая периферией сознания две вещи. Первая — объятия Морфея были вполне материальными и довольно-таки удушающими. Второе — что-то слишком много солнца для восьми утра, когда ему положено просыпаться. Если к первому факту он давно привык — знал, с кем засыпал — то второй сработал похлеще удара молотка по полупустой черепной коробке (чтобы еще и срезонировало наверняка). Абарай резко подскочил, пытаясь продрать глаза, нашарить почему-то подозрительно молчащий телефон и выпутаться из стальных тисков сильных мускулистых рук своего соседа по квартире. — Мать моя Кафка, отец мой Кьеркегор! Хисаги! Мы проспали, жопа ты сонная, вставай! Попутно выяснилось еще кое-что — наскоро и кое-как воткнутый вчера в розетку мобильный решил отомстить и предательски отключился, благополучно сдохнув где-то в середине ночи и, разумеется, не оповестив об этом своего проспавшего хозяина. И теперь Ренджи в чём мать родила носился по своей съемной однушке, пытаясь сообразить, за что в первую очередь хвататься. Вторая туша, не менее мускулистая, разве что чуть пониже, отозвалась неохотным мычанием с кровати и подняла растрепанную черноволосую башку. У «туши» было имя — ее звали Хисаги Шухей, и она делила с Ренджи квартиру. Знакомы они были ещё с бородатых школьных времен, вместе хлебали дерьмо столовыми ложками в универе, а когда надоело кормить клопов в общаге, решили на двоих снять какую-никакую халупу. Поскольку оба парня придерживались свободных взглядов во всем, что касалось музыки, секса и алкоголя, то делили они ещё и постель — под настроение. — Рождение Венеры отдыхает, — хрипло прокомментировал Хисаги, оглядев первое, что ему попалось на глаза после пробуждения — мускулистую подтянутую задницу, чей обладатель шарил под шкафом в поисках своих носков. — Мы проспали, твою мать! — выматерился Ренджи, натягивая, наконец, пыльный носок и пытаясь впрыгнуть в джинсы. — У меня лекция уже минут десять как идет, чё-ё-ёрт! Хисаги, отчаянно зевая, лениво перекатился на другой бок, потирая слипающиеся глаза: — Это не я вчера на тебя набросился, как дикий мальчик из голодной деревни. Тебя подбросить? — Разумеется! — донесся голос Ренджи из коридора, где он вчера оставил сумку с конспектами и учебниками. Еще почти пять минут ушло на то, чтобы расчесать запутанные после буйной ночи длинные медно-алые патлы. До универа доехали в рекордные сроки. В другое любое время Ренджи открестился бы всеми возможными средствами от поездки на этом чуде техники, которое его сосед собирал по запчастям из говна и палок с неистовым, почти нездоровым фанатизмом. Хисаги гонял как бешеный, а шлемов у него отродясь не водилось. Но сейчас он явно был не в том положении, чтобы привередничать, поэтому как миленький запрыгнул на сиденье и приготовился орать. Мысленно. Наверное, он с радостью бы забил вообще на универ сегодня, если бы у него в расписании стояла любая другая лекция и любой другой преподаватель. Но, как назло, именно сегодня в расписании черным по белому было написано — «История, философия и методология науки», а в графе преподавателя значилось имя Кучики Бьякуи, с которым у Ренджи с того самого их памятного знакомства складывались странные и непростые отношения. Когда Шухей наконец притормозил у корпуса, Ренджи на трясущихся ногах сполз с тарахтящего агрегата, глянул на время — от лекции прошло уже двадцать минут, но попробовать еще можно. — Я тебя подожду, обратно заброшу, — милостиво махнул рукой Шухей, развалившись на лавочке и доставая пачку сигарет. — Простите-за-опоздание-Кучики-сенсей-разрешите-войти! — скороговоркой выпалил Ренджи, долетев до аудитории так, будто нормативы сдавал, и замер в дверях, мысленно гадая «пошлет-не пошлет?». Нагло и бесцеремонно прерванный на полуслове Кучики явно задавался тем же вопросом, который читался у него в глазах — «послать иль не послать, вот в чем вопрос?», причем явно склоняясь к первому варианту. Отношения со студентом Абараем у него как-то не задались, слишком много тот себе позволял. Неприятный инцидент с курением был лишь началом, как и предполагал мужчина, а затем понеслось: на первой же лекции Бьякуя, который был до брезгливости педантичен и мог вполне считаться чистоплюем в самом плохом смысле этого слова, довольно язвительно отчитал парня за неподобающий внешний вид. Ренджи шпильку проглотил, но на следующую же лекцию припёрся в университет, держа под мышкой распечатанную кипу документов, и бахнул их перед Кучики на стол. Оказалось, паршивец не поленился скачать все правила поведения в стенах образовательного учреждения, выделив красным пункты о допустимом дресс-коде, и Бьякуя под звук скрипа собственных зубов был вынужден признать, что придирка была безосновательной. Так и началась немая холодная война, за которой, делая ставки и втайне угарая, наблюдал весь поток вкупе с несколькими особо скучающими преподавателями. — Вы опоздали, — холодно процедил Кучики, оглядев стоящего перед ним парня от тяжелых ботинок до ярко-алой макушки. — Мало того, вы позволили себе прервать мою лекцию на середине. — Я постучал, — возразил Абарай, облизнув пересохшие от бега губы — Бьякуя лишь дернул бровью, отвлекаясь на этот жест буквально на долю секунды. — Я не слышал, - довольно желчно буркнул Кучики, морщась при одном только виде татуировок парня. «Что может заставить человека в здравом уме так разукрасить себе лицо?». — Вам стоит уделить больше внимания своему здоровью, — с притворным сочувствием заявил Ренджи. Бьякуя почувствовал, как у него задёргался глаз — «Паршивец на мой возраст намекает?». — Может, раз у вас хватает мозгов на низкопробные остроты, — его тон мог охладить ядерный реактор, — вы, Абарай, расскажете мне о взаимосвязи истории и философии науки? Аудитория притихла, наблюдая за своеобразным «матчем» — Кучики был жестким и непримиримым, но и Ренджи был не промах. Парень поправил на плече сумку, вздохнув, и проговорил без малейшей запинки, глядя прямо в льдистые серые глаза мужчины напротив: — Философии чего-то, то есть, философствования над каким-либо объектом и явлениями, которые составляют его жизнь, очевидно, не может возникнуть, пока не возникло само это что-то, сам объект. И соответственно не может быть философии науки, пока нет самой науки. Нет и истории науки, пока нет науки, — такое заключение тоже очень простое. — Он незаметно прикрыл за собой дверь, пока говорил, прошел в аудиторию, подойдя почти к самому преподавательскому столу — мягко, естественно, словно большая рыжая кошка, ступающая на мягких лапах. Его карие раскосые глаза горели юношеской дерзостью и наглостью, разбавленной живым интересом. Ренджи почти мурлыкал: — Так что, размышляя о взаимосвязи философии науки и истории науки, мы сталкиваемся с проблемой происхождения науки и проблемой её периодизации. Бьякуя в сотый, наверное, раз услышал скрип собственной зубной эмали. Ненависть к Ренджи крепла в нём прямо пропорционально тому, как росла наглость последнего. «Сопляк», — читалось в серых глазах. «Сухарь», — презрительно полыхали карие глаза напротив. — Садитесь, — сухо проронил Бьякуя, равнодушно отворачиваясь от студента, словно он был пустым местом. — Продолжим с этого места. Итак, широко признано положение, что наука, как и философия, зарождается внутри древнего мифологического сознания… Остаток лекции Бьякуя подчёркнуто не обращал на Ренджи никакого внимания, делая вид, что его не существует в природе. Абарая такой расклад в принципе устраивал — неприятный преподаватель не вызывал у него желания продолжать общение. «Педантичный, дотошный, скучный ублюдок, — охарактеризовал его себе Ренджи, записывая лекцию и параллельно листая ленту соцсетей. — Ну его к чёрту».

***

Шухей, к вящему удивлению Ренджи, действительно его дождался — развалился на скамейке, пригревшись на слабом осеннем солнышке и меланхолично курил с лицом «ах, оставь меня, старушка, я в печали». Ренджи плюхнулся рядом с ним, бесцеремонно полез к нему в карман за сигаретами: — Бог велел делиться, сказала амеба и разделилась пополам. Шухей лишь фыркнул: — Нагле-ец… Что, не сожрал тебя твой Кучики? Абарай весело хмыкнул, щелкая зажигалкой и держа сигарету в зубах: — Подавится. Пустил, как миленький, пошипел, змеюка страшная, и милостиво разрешил на занятии поприсутствовать. Хисаги затушил окурок о скамейку, выкидывая в стоящую рядом урну: — Действительно «страшный», или это ты от большой любви его так? Он вроде не старый. Ренджи блаженно зажмурился, затягиваясь: — Слышь, Зигмунд Фрейдович, мне на его наружность глубоко параллельно. Поставит зачет в конце семестра — и ладно. Так что отвали от меня со своим психоанализом. В чем-то, конечно, Хисаги был прав — брюнет был в его, Ренджи, вкусе: зрелый мужчина, красивый, с тонкими чертами лица и длинными волосами, да и костюм на нем сидел как влитой… Нет, страшным Кучики определенно назвать было нельзя; впрочем, и прицениваться к нему Ренджи не собирался — все равно без толку, видно же. Не его полета птица. — Отдыхаем, молодёжь? — вывел его из ленивой задумчивости перекура мягкий, приятный и знакомый голос. Ренджи затушил сигарету, улыбаясь во все тридцать два остановившемуся напротив них невысокому молодому блондину в светлом пальто и портфелем в руках. Хисаги рядом заинтересованно напрягся, чуть подаваясь вперед и беззастенчиво сверля незнакомца жадным взглядом. — Здравствуйте, Изуру-сан, — почесав репу, пробасил Абарай, краем глаза отмечая почти неприличные поползновения лучшего друга. — Ты мне, Абарай, когда реферат по ранним направлениям в литературе сдашь? — голубые глаза мужчины смотрели чуть насмешливо и немного сокрушенно. Ренджи мысленно выругался, подбирая слова: — Ну так…это… Я уже сделал, просто занести забыл! Завтра прям точно, вот обязательно принесу. Честно. Мужчина лишь вздохнул, улыбнувшись немного снисходительно, но также мягко: — Смотри мне. Завтра чтоб в два часа был на кафедре, не найдешь меня — отдай Хинамори-сан, она передаст. Ренджи снова плюхнулся на скамейку, провожая спину мужчины в светлом пальто тоскливым взглядом: — Накрылся выходной… Придется весь вечер реферат этот ебашить. Эй, придурок? Отомри, красавица, — он пощелкал пальцами перед лицом Шухея, и тот проморгался, мотнув головой: — Это… Типа… Кто был? Красивый такой парниша… Ренджи лениво повел мощным плечом, поражаясь тупости друга: — Парниша, блин. Это профессор с нашей кафедры, зарубежную литературу преподает. Стук упавшей челюсти Шухея эхом разнесся по всей территории университета.

***

Звук входящего сообщения в соцсетях отвлек Рукию от зубрежки конспекта для завтрашнего семинара. Потянувшись к ноутбуку, она пробежала глазами сообщение — оно было от Ренджи. «Как гранит науки, мелочь? Зубы не сломала еще?))» «Вот еще, — начала набирать девушка, поудобнее устроившись на жесткой общажной кровати. — Учиться интересно, ты же знаешь, как я об этом мечтала. Да и преподы все нормальные, математик только валит, козёл…» «А кто у вас?» «Гриммджоу Джаггерджак, попробуй выговори. Ты его не знаешь, нам сказали, он два года только работает. Послезавтра пишем у него лабораторную, не знаю, за что хвататься, за учебник или за голову» «Не перетрудись, мелочь)», — брюнетка только глаза закатила — она могла поклясться, что почти видит его наглую фирменную ухмылочку. «Зато ты у нас отдыхаешь за двоих, — застучали ее маленькие пальчики по клавиатуре. — Ты вообще на лекции ходишь?» «Обижаешь ((Все брюнеты меня сегодня не любят…» Девушка отложила учебник, заинтересованно глядя на последнее сообщение — наклонности Ренджи к всемирно известной телепередаче «Голубой огонек» были для нее не секретом. «С Шухеем что ли поссорился?». «Рассказывай» «Да этот… Кучики. Опоздал на лекцию, пришлось себе фактически с боем место отвоевывать, не любит он меня. Сухарь чертов, блин» Рукия прикусила губу, тонкие пальцы замерли над клавиатурой в нерешительности — она напряженно думала, что написать, чтобы не выдать себя. «Смотри, не влюбись», — наконец отпечатала Кагуя и закрыла ноутбук, решительно настроенная вернуться к своим конспектам. Её все еще грызла совесть — Ренджи был для неё фактически единственным другом, почти братом, именно он долгие годы был с ней рядом, поддерживал… А она скрывала от него такой значительный кусок своей жизни. «Я все ему расскажу, — в сотый раз пообещала себе девушка, пытаясь успокоить свою совестливую натуру. — Обещаю. Просто… не сейчас».

***

Если семинар по уголовному праву прошел на ура — Рукию даже хвалили и ставили в пример другим членам группы, — то матанализ обрушился на головы несчастных студентов поистине катастрофой вселенского масштаба. От заданий в лабораторной кругом шла голова, пользоваться конспектом садист-Джаггерджак запретил, как и учебником. Все кое-как выученное просто вылетело из черноволосой головы Кагуи, и к концу пары, когда пришло время сдавать расчетку, Рукия была готова выть. — Капец… — нервно выдохнула Мацумото, поправляя довольно внушительный вырез блузки, когда они вывалились большой гурьбой на улицу, изрядно побитые жизнью. — Мне надо покурить. Они завернули за угол здания: Рукия как-то привыкла, что новоявленная «подруга» вечно таскает её за собой. Раскуривая тонкую сигарету, Рангику заныла, хлопая глазками: — Вот же гад, а… На кой-черт нам его математика-то сдалась… ты заметила, на меня даже не глянул, а я самую эффектную блузку сегодня надела! Рукия, погружённая в мрачные терзания по поводу заваленной расчетки, машинально отозвалась: — Да успокойся, он так-то ни на кого не смотрит. Рангику нашла эти слова поистине пророческими, округлила глаза: — Точно… Да он голубой! Кагуя даже ненадолго выплыла из пучины чёрной меланхолии: — Да ладно, хватить чушь нести. У него голубая только прическа, но это значит лишь то, что он долбо… Со странностями, а вовсе не то, что он… — Точно тебе говорю, го-лу-бой! — по слогам протянула Рангику, явно убежденная в собственной правоте, и помахала сигаретой. — Геюга откровенный, и ведь не стесняется! Остановившийся чуть подальше покурить Куросаки, случайно услышав обрывок этого разговора, уронил сигарету.

***

В терзаниях и муках первого курса прошла неделя, и были объявлены результаты их первой лабораторной. Увидев результаты, половина первой группы схватилась за валокордин, вторая половина — за учебник, понимая, что переписывать всё равно придется. Рукия удостоилась пары пометок красной ручкой и скупой надписи «удовлетворительно» на полях и была крайне раздосадована и недовольна собой, поэтому с головой ушла в матанализ, чтобы во что бы то ни стало переписать злосчастное «удовлетворительно» на «отлично». Не знал, хвататься за ли корвалол или за голову и их куратор. Честно говоря, просматривая статистику по своей группе, Ичиго не мог не волноваться: его только взяли на работу, хотелось показать себя с хорошей стороны, кроме того, ему доверили первокурсников, нужно было подойти к этому со всей ответственностью… Увидев на онлайн-портале их первичную аттестацию по матанализу, Ичиго почти поседел: ни одной четверки и пара троек, остальные сплошняком «неуды»… Он припомнил перекошенную от отвращения рожу Гриммджоу, их не самую теплую встречу… Как бы ему не хотелось откреститься от этой мысли, совесть внушала, что отчасти именно он стал причиной такого массового «завала» своих ребят. Совесть у Куросаки, в отличие от инстинкта самосохранения и некоторых других мыслительных процессов, работала как часы, и чтобы её заткнуть, он собрал яйца в кулак и снова поперся в корпус программистов — выяснять отношения с несговорчивым математиком. Нашёл он причину своей головной боли не с первого раза — с вахты его довольно невежливо послали… В преподавательскую, оттуда, уже более терпимо, к расписанию лекций. Еще побродив по корпусу минут двадцать и терпеливо дождавшись конца пары, Ичиго, подождав, пока опустеет кабинет, решительно постучал по косяку. Не дождавшись приглашения, он с хмурым видом вошёл в лекционный зал. Кабинет был пуст, только оставшийся после стада…толпы студентов мусор сиротливо лежал, развеянный по рядам амфитеатра. Гриммджоу, вытиравший с огромной доски сложные интегральные уравнения, обернулся, вздернул бровь — вся его кривая рожа красноречиво иллюстрировала фразу «А мы не ждали вас, а вы приперлися». — Тебе какого хрена надо? — очень вежливо поздоровался математик, вытирая руки о штаны и глядя волком. Ичиго его «тёплый прием» проигнорировал, прямо и в лоб излагая цели своего визита: — Видел, на что моя группа написала математику. Гриммджоу лающе хохотнул, чуть запрокинув голову — напряглись мощные жилы на шее, четко обрисовался выступающий кадык. — И прилетел, как яжемамка, на защиту своих гуманитариев, — хмыкнул Гриммджоу, сунув руки в карманы и не сводя с Ичиго наглого, хамоватого взгляда. Ичиго, с упрямством, которое всегда бесило Гриммджоу до белой пены изо рта, выпалил: — Я могу потребовать ознакомиться с работами. Так я и сделаю. Джаггерджак сощурился, чувствуя, как в нём закипает уже знакомое бешенство, и прорычал зло, теряя терпение: — Нахера? Ты ж в математике как свинья в апельсинах, филолог хренов. Че ты там выискивать собрался, Энштейн? Буковки-значочки знакомые? — Я не уйду, пока не увижу работы своего курса, — отчеканил Куросаки, глянув непримиримо, так, что Гриммджоу обожгло этим взглядом. На его памяти только эта рыжая заноза в заднице так умела смотреть — и вроде рожа кирпича просит, а невольно уважать начинаешь какую-то внутреннюю силу. — Подавись, — ненавидя себя за уступку и матеря по чем свет стоит упавшего на его голову рыжего ублюдка, бросил мужчина, швырнув ему растрепанную пачку листков, которую он достал из верхнего ящика стола. Ичиго невозмутимо собрал листы, усевшись за парту в первом ряду, и сосредоточенно уткнулся в листочки, разбираясь в мешанине кривых почерков и красной ручки, исчеркавшей почти все работы вдоль и поперёк. Гриммджоу помогать ему не стал. Вот ещё. Он уселся за стол, доставая сданные на проверку расчетки третьего курса, чувствуя, как в груди черным дегтем закипает гнев. Это чувство было его вернейшим спутником ещё со школьной скамьи. Помнится, тогда этот правильный и прилизанный солнечный мальчик бесил точно так же, безостановочно и болезненно. Куросаки сопел над бумажками усердно, упрямо, и даже звук его дыхания вызывал прилив негодования. «Припёрся тут блин права качать, падла рыжая, сидит, дышит мне под ухом! Сволочь упертая… Как был бараном, так и остался, ни мозгов, ни рожи», — мрачно гонял эти мысли по кругу Джаггерджак, сверля злющими голубыми глазами рыжую макушку и мечтая раскроить ему этим тяжелым взглядом череп. Пять минут… Десять… Двадцать… — Я тут весь вечер торчать не собираюсь! — потеряв терпение, рявкнул Гриммджоу — Ичиго вздрогнул, вскинув голову, всё так же хмуря рыжие брови. Джаггерджак, преодолев расстояние между ними в пару широких шагов, выдернул из его рук работы студентов, сунул в портфель, зло выплюнув: — Налюбовался? Вали отсюда! Ичиго, спешно выбираясь из-за стола, пропустил его хамство мимо ушей — привык за годы их обучения в одной школе. — Но там большинство работ не такие плохие! — возмутился Куросаки, догнав его наконец у доски и явно готовясь спорить до хрипоты. — Да, есть неточности, но если способ решения верный… Его прервал оглушительно-громкий в тишине звук соприкосновения внушительных размеров кулака с выкрашенной в блевотно-зеленый цвет стеной. Кулак этот застыл в опасной близости от рыжего виска. Ичиго напрягся, уже готовясь отражать удар в челюсть, ощущая за спиной ту самую холодную плоскость блевотной стены; Гриммджоу сократил расстояние, и судя по опасно расширившимся зрачкам и ходящим на скулах желваках, математик был в ярости. — Эти работы — говно голимое! — прорычал Джаггерджак, потеряв всякое терпение от наглых рассуждений и без того обнаглевшего Куросаки. — Твои дауны не в силах график натурального логарифма начертить нормально, что толку с того, что способ решения верный?! Математикой заниматься — это тебе не пиздеть на иностранном, это тяжело, муторно и требует усидчивости! Эти дегенераты сейчас повоют над своими неудами, а потом сядут и выучат наконец наизусть этот сраный учебник, а нет — еще неуд получат, и так до конца сессии! Мне твое заступничество нахер не упало, Кур-р-росаки. Не лезь. В мою. Работу! Ичиго слушал гневный монолог молча, переваривая полученную информацию. Неожиданным для него стало то, что Гриммджоу, к которому он привык относиться как к недалекому быдловатому упырю, действительно знал и, что удивительно, любил то, чем занимался. Кроме того, Куросаки почувствовал, что его, как неопытного сопляка, отчехвостили по полной, и почувствовал себя идиотом — поперся, не зная куда, не зная чего, требовать, выяснять… Кроме того… Последнюю неделю из головы не выходил случайно услышанный обрывок диалога двух своих студенток, которые обсуждали своего преподавателя по математике. «Я тебе говорю, он точно голубой», — предательски всплыло у него в голове, а взгляд невольно скользнул по видневшимся в вырезе джемпера крыльям-ключицам, так некстати пребывавшим прямо напротив его глаз, мощной загорелой шее, резкой широкой линии челюсти… — Ты гей? — вопрос сорвался с губ раньше, чем Ичиго успел его остановить или хоть о чём-то подумать. Вопрос произвел эффект разорвавшейся бомбы — тишина повисла оглушительная, слышно было неровное дыхание их обоих. «Мне пиздец», — отстраненно подумал Куросаки, глядя, как вытягивается в состоянии тотального ахуя рожа его школьного врага. Гриммджоу отступил, казалось, в полной растерянности, глянул на Ичиго почти с опаской, явно подозревая его в каком-то психическом расстройстве. Рука машинально потянулась к волосам, и Гриммджоу усилием воли оставил ее на месте. Какое-то время он смотрел на Ичиго странным, изучающим взглядом, чувствуя, как в груди исходит сумасшедшим ритмом сердце и что-то обрывается, затем скрестил руки на груди, хмурясь раздраженно: — Если у тебя вопросы кончились, сделай одолжение, растворись на горизонте, чтоб я тебя, блять, не слышал и не видел в ближайшее время! Ичиго, еще не до конца осознавший произошедшее, на этот раз спорить не стал. Дверь закрылась как-то оглушительно громко. Гриммджоу смотрел на нее отстранённо, то сжимая, то разжимая кулаки — в грудине заныло, и он скрипнул зубами. Это отчаянно скреблось то, что он так тщательно похоронил — как хотелось думать, навсегда — в себе почти десять лет назад.