Срывая твои цветы

Если для студентов время обычно летело стремительно, утекая сквозь пальцы, и им категорически не хватало этого жизненно важного ресурса, то для Кучики Бьякуи время тянулось невыносимо медленно. Его жизнь была рутиной; к тридцати четырём годам у него выработался чёткий распорядок каждого дня, не исключая и редкие выходные — наверное, именно из-за этого однообразного графика один день для Бьякуи Кучики не отличался от другого практически ничем. Время закольцовано, время обвивает его безымянный палец узкой полоской потускневшего обручального кольца. Правда, теперь, вставая утром каждый день и глядясь в зеркало, Бьякуя с удивлением подмечал, что минутная стрелка тикает как-то бодрее, и где-то затесался сбой в идеально-отлаженном часовом механизме его жизни. Проведя совсем небольшой анализ, он сумел очень быстро понять, что «сбою» было 25 лет, "сбой" напоминал огромный шкаф, был размалёван, как попугай и имел отвратительную привычку спорить с Кучики по поводу и без. Абарай Ренджи не вписывался в привычную картину мира — одни татуировки чего стоили. Чернильные ленты обвивали его шею и лоб тугими кольцами, спускались за ворот рубашки — Бьякуя откровенно не понимал смысл подобных рисунков. Вытравленные до ярко-алого длинные лохмы, забранные в небрежный и петушащийся хвост, эти его драные джинсы… И на все это Бьякуя бы закрыл глаза, он бы даже и йоту своего внимания не обратил, если бы Абарай не лез настырно ему на глаза, словно бельмо. Он маячил в университете почти каждый день, он нагло спорил и умело отстаивал свою точку зрения — Бьякуя в принципе не любил, когда ему возражают, и по характеру был той еще властной и эгоцентричной сволочью. Абарай Ренджи не мог не раздражать. Однако в то же время Бьякуя не мог не отметить — время, застывшее вокруг Бьякуи густой массой, вокруг Ренджи летело со скоростью ветра. Сегодня он читал лекцию у первокурсников. У крыльца корпуса, куда Бьякуя в день занятий приходил в одно и то же время, он заметил уже набившую оскомину алую макушку — Абарай заливался хохотом, хриплым, но искренним и заразительным, а рядом с ним бодро вышагивала Рукия. Бьякуя прошел мимо, даже не удостоив их взглядом, но все же складка на высоком лбу стала жёстче. Абарай был ему глубоко противен, в отличие от бойкой девчонки. Надо поговорить с ней.

***

— Кагуя, задержитесь на пару слов. Мацумото обеспокоенно посмотрела на подругу: — Тебя подождать? — Это была их последняя лекция, и девушки уже привыкли идти вместе домой до общежития. Рукия натянула улыбку, хотя её пальцы несколько дрогнули, задрожали полукружья-ресницы. — Ты иди, — отпустила она подругу, методично собирая вещи в небольшой кожаный рюкзачок. — Завтра увидимся. Кучики ждал её, даже головы не подняв — спокойный, как и всегда, до омерзения правильный и педантичный. Рукия сдержала шумный выдох, бойко сжав маленькие кулачки. «Рано или поздно это должно было произойти», — поняла она, когда у преподавательского стола встретилась со спокойным нечитаемым взглядом. — У меня проблемы с успеваемостью? — осведомилась она, решив перейти в наступление первой. Бьякуя отложил бумаги, сплетя перед собой длинные пальцы, смерил девчонку странным изучающим взглядом. — Нет, — наконец проронил он, подмечая, как же сильно она изменилась за те пять лет, что он не видел её. — Я хотел поговорить с тобой о другом. Круг твоего общения оставляет желать лучшего, Рукия, некоторые твои знакомые внушают мне опасение, особенно этот Абарай. Он неподходящая компания для юной девушки с хорошей репутацией, ты должна это понимать. Он говорил ровно и спокойно, пытаясь донести свою мысль, но девчонка насупилась гневно, и Бьякуя умолк — раньше у неё не было такой привычки, и он не знал, чего ждать. — Мой круг общения вас не касается, — подавив в себе вспышку ярости, так же четко припечатала Рукия, глядя мужчине прямо в глаза. Бьякую буквально обожгло тем кипящим вулканом эмоций, что читались в её взгляде. — Я вольна сама выбирать себе друзей, не оглядываясь на мнение постороннего мне человека. Бьякуя молчал. Девчонка тоже — видимо, сама пыталась осмыслить собственные слова. «Она стала совершенно другой за пять лет. Этот тон, эта манера держать себя…». — Я не посторонний тебе человек, — наконец проговорил мужчина, пытаясь восстановить утраченное спокойствие. — Я твой брат. Девушка неуловимо скривилась, и Бьякую ожгло снова. Сейчас на её лице была написана та эмоция, которую она никогда раньше не посмела бы себе позволить по отношению к нему — презрение. — У меня нет брата, — холодно отрезала Рукия, беря в руки рюкзак, и учтиво кивнула. — А теперь прошу извинить, Кучики-сенсей, у меня дела. С неестественно спокойным лицом Рукия покинула его кабинет. Бьякуя прикрыл глаза, позволив себе маленькую вольность — он потер виски ладонями, прогоняя охватившую его мигрень. Ему нужно было многое обдумать.

***

Гриммджоу тихо и медленно ехал кукухой. Крыша у преподавателя математики съезжала, оглушительно скрипя и грохоча шифером. Всё чёртов Куросаки со своими тупыми понятиями о порядочности, справедливости, всё чёртов тупой дегенерат со своими дегенеративными вопросами! «Ты гей?». — Р-р-р-работы мне на стол! — прорычал Джаггерджак, вгоняя несчастных студентов в почти коматозное состояние. Настроение у него было просто отвратительным, что не могло не сказываться на успеваемости студентов, но Гриммджоу было до лампочки: пытки математикой становились все изощреннее день ото дня. Вероятно, прямо пропорционально тому количеству сантиметров в день, на которое съезжала его крыша. С Куросаки он старательно не пересекался, причем действительно прикладывал массу усилий: избегал педсоветов, практически не появлялся в учительской, сбегал с пар как можно раньше, вообще заимев привычку отпускать студентов пораньше минут на десять, чтобы его невозможно было поймать. Бесил сам факт того, что ему нужно прятаться — Гриммджоу не привык к роли беспомощной добычи в таких своеобразных догонялках, вот и бесился, ярясь и сатанея день ото дня. «Ты гей?» — сердце скакануло, как сумасшедшее, оборвав и без того заходящийся пульс. Гриммджоу плеснул себе в лицо воды из пластиковой бутылки, не заботясь о том, что она льется по шее, расползаясь темными пятнами на серой спортивной майке. У него была отвратительная нервная работа, и в ней он видел всего два плюса — первый, собственно математику, и второй — бесплатный круглогодичный абонемент в спортивный комплекс универа. Гриммджоу успешно опровергал самим фактом своего существования сразу оба мифа — о тупости качков и о тщедушности математиков. Каждый день Гриммджоу проводил по два-три часа в спортзале, благо, занимался он после своих пар, и никого из студентов обычно уже не было. Мужчина вытер полотенцем пот с шеи и лба, переводя дыхание, жадно приник губами к горлышку бутылки, прикрывая глаза — солнце пульсировало на веках всеми оттенками рыжего. Рыжие волосы, жёсткий и требовательный взгляд карих глаз, упрямая линия подбородка, все еще по-юношески мягкие очертания полных губ… «Ты гей?». Да твою мать, чертыхнулся Джаггерджак, запустив бутылкой в стену спортзала. «Вечно тебе надо все испортить, Куросаки, чёртов правдолюб». Ичиго тоже эти две недели провел, как на иголках, правда, по другому поводу. Гриммджоу откровенно и по-хамски избегал его, и это вызывало сразу две вполне отчётливые эмоции. Первая ёмко укладывалась во фразу «Какого, блять, хера» и выражала его общее отношение к Джаггерджаку в целом. Вторая, умело прячась за первой, долбила мозг похлеще монотонного голоса Кучики на педсобраниях, и в лексические формулировки не вписывалась. Куросаки мучился от чувства вины. Эти две эмоции, оккупировавшие в последнее время его единственные две извилины, перетекали одна в другую и вертелись в рыжей башке, не желая её покидать. «Конечно, он тебя избегает, — костерил себя Ичиго, когда опять не застал математика в преподавательской. — Я б тоже видеть не хотел человека, который меня голубым обозвал! Чёрт, Джаггерджак, почему всё, что связано с тобой, у меня получается через задницу?!». Другой бы на месте Ичиго давно бы забил на ситуёвину: в конце концов, с Гриммджоу они не были в хороших отношениях, так, гавкались периодически, но Куросаки страдал от комплекса героя и синдрома шила в заднице с раннего детства, поэтому «просто забить», разумеется, не мог. Совесть требовала кармического очищения — значит, нужно найти этого крашеного великовозрастного дебила и разрулить ситуацию. Помог, как всегда, случай. Близилась середина осени, а значит, и первая волна студенческих научных конференций. Ичиго, к вящему его удивлению, пригласили принять участие в курировании работы гуманитарного блока, к чему он приступил с присущей ему рьяностью. Его студенты подготовили отличный доклад про связи лингвистики и макроэкономики, и Ичиго оставалось только сидеть, слушать и пыжиться от гордости, собирая лавры. Конференцию собрали в большом зале центрального корпуса, и она прошла без эксцессов: студенты толпились и гомонили, особенно гордились собой те, у кого на шее болтался бейдж участника конференции. Ичиго недовольно хмурился, продираясь сквозь гудящую толпу — его легко можно было принять за такого же студента, поэтому дорогу ему давали неохотно. В очередной раз получив ощутимый толчок со спины, Куросаки психанул, поворачиваясь и собираясь высказать наглецу всё, что он о нем думает, цензурно и не очень. — Смотреть надо, куда… Джаггерджак? Гриммджоу, судя по степени бешенства на его лице, не был особо рад встрече — скулы свело так, словно он целиком лимон разжевал, на шее напряглись жилы. «В каждой бочке затычка, ну конечно», — почти обреченно подумал математик, видя, как разгораются боевым огнем глаза рыжей занозы в заднице. — Дай пройти, — грубо оттеснил его плечом Гриммджоу, набычившись и всем своим видом показывая, что на контакт он идти не намерен. Ичиго всегда, ещё со старшей школы бесила эта его манера, и он твердо сжал пальцами мускулистое плечо под белой тканью рубашки: — Постой. Ты здесь как куратор конференции? Нерасположенный к светским беседам Гриммджоу психанул: — Нет, бля, подрабатываю элитным стриптизером для учительского состава! Включи мозги хоть раз в жизни, Кур-р-росаки! Умело проигнорировав очередную эскападу этого математически подкованного хамла, Ичиго, не спеша разжимать бульдожью хватку на его плече, невозмутимо кивнул: — Я вот тоже, у меня трое студентов проект готовили, второе место взяли. А как твои юные дарования? Гриммджоу подавил обреченный и яростный рык, еле сдерживаясь, чтобы не высказать паршивцу всё, что о нем думает. И чего он к нему привязался? Посмотрев в спокойные и наглые карие глаза, мужчина понял — он не отвяжется, пока не получит то, что ему надо. — Тебе, Куросаки, чего от меня нужно? — настолько вежливо, насколько смог, поинтересовался Гриммджоу. Ичиго, словно только этого и ждал, кивнул: — Поговорить. Сейчас. Гриммджоу с трудом подавил в себе очередной порыв обложить приставучего англичанина всеми известными ему матерными конструкциями. Математик, криво хмурясь, дёрнул плечом, мол, хрен с тобой, золотая рыбка, мне без разницы. «Что я, экспоненту мне в печень, делаю», — отстранённо думал Гриммджоу, позволяя сосредоточенному и хмурому Куросаки вести себя по широким коридорам главного корпуса. В конце концов они вышли на запасную лестницу, пропитавшуюся запахом сигаретного дыма, и Ичиго толкнул математика к стене. — И чего тебе от меня надо? — скорее устало, чем недовольно рявкнул Гриммджоу, скрестив руки на груди — бейдж куратора конференции, небрежно болтавшийся на шее, чуть царапнул кожу. Посопев сердито ещё где-то с полминуты, Куросаки запустил пятерню в рыжие лохмы, отвёл взгляд: — Я повёл себя как кретин в тот раз. Я был на взводе, меня же только назначили куратором группы, плюс подслушал разговоры студентов, как-то все намоталось одно на одно…. В общем, ляпнул, не подумав. Джаггерджак подавил в себе глупое желание истерически заржать, чтобы заглушить неожиданно резко царапнувшее в груди что-то: это что-то, большое и неповоротливое, ворочалось под ребрами, толкаясь в легкие и мешая нормально дышать. Ужасно раздражало. — Черт, Джаггерджак, столько лет прошло, — продолжал распинаться Куросаки, кажется, не обращая внимания на мимику собеседника, — а ты до сих пор из песочницы не выбрался. Да, пусть в школе мы не ладили, но когда это было?! Надо оставить прошлое в прошлом, и… — Тебе чего от меня нужно?! — уже на порядок громче прорычал математик, стискивая кулаки и сверля парня бешеным, обжигающим взглядом — черный зрачок расползся почти на всю радужку. Ичиго, сбитый со своего вдохновленного монолога, засопел, как мальчишка, глянул упрямо и сердито, как в школе когда-то, и протянул ему ладонь — неожиданно открыто, без обиняков, как он всегда и привык жить. — Думаю, нам стоит забыть прошлые войны и начать общение заново. Джаггерджак смотрел на его протянутую руку недоверчиво, мгновенно ощерившись, как подзаборная собака, одичавшая настолько, что не воспринимала добрых намерений. Минуту, другую мужчина просто молчал, переваривая сумасшедшее настроение и чувствуя, как-то самое что-то в груди резко заняло собой всю грудную клетку, причиняя почти физическую боль. На его скулах заходили желваки, но волна привычной ярости схлынула, не успев толком оккупировать сознание. — Нет, — просто и ёмко припечатал Гриммджоу, смотря в чистые карие глаза напротив, и чувствуя, как сводит скулы, как тяжелеет язык. Подвинув парня плечом, он двинулся к двери, мечтая поскорее оказаться дома и не видеть больше рыжего придурка никогда в своей жизни. Рыжий придурок придерживался иного мнения — он ухватил Джаггерджака за плечо, цепко, с силой пытаясь развернуть: — Не будь такой уёбищной скотиной, Джаггерджак! Что тебе мешает хоть раз в жизни повести себя нормально? Почему ты вечно ко мне цепляешься, чем я тебе так не угодил?! Ответов на свои неожиданно ёмкие вопросы Ичиго не дождался — он почувствовал глухой рык и сразу же за ним острую боль в носу. Не удержавшись на ногах от такого мощного удара, преподаватель свалился с ног, приземлившись на грязный пол лестничной клетки, держась за разбитый нос, из которого уже капала кровь. — Отвали от меня! — рявкнул Гриммджоу, потирая саднящие костяшки и глядя так бешено, так отчаянно, что Ичиго подавился ругательствами. — Возомнил, что теперь, раз мы не в школе, мы сможем стать друзьями? Что мне нужны твои жалкие подачки?! Кем ты себя считаешь?! Мы не друзья, не товарищи, мы даже не коллеги, мы просто работаем по соседству! Пошел к чёрту, Кур-р-росаки, и не приближайся ко мне! Оставив Ичиго растерянно хлопать глазами и вытирать кровь, Гриммджоу вылетел с лестницы, стремительно направляясь к выходу из корпуса. То самое «нечто» в груди при каждом вздохе отзывалось саднящей болью; волна воспоминаний, тщательно похороненных под пластом новых впечатлений, грозила вот-вот прорваться и затопить его окончательно. «Хренов Куросаки, какого чёрта… Всё по новой. Не-на-ви-жу».