Что у тебя за шкафом?

Егор был очень странный. Особенно последние месяцы у него будто снесло башню. Он стал таким вялым и злым, что с ним никто уже не общался кроме меня и Марины. Как его Марина терпела - непонятно. Он ведь только на людях с ней держался нормально, но я точно знаю, что он и налево ходил, запивал, ругался постоянно и курил, несмотря на её уговоры не делать этого хотя бы в квартире. Мне было грустно, что он съехал, хоть прошел почти год. Я так и не привык жить один, мне даже уборщицу не приходилось вызывать, потому что я-то сам был чистолюбив. Да и денег стало как-то больше, мою еду никто не ел. Вроде хорошо, а все равно тоскливо. По ночам нет игры на гитаре... С тех пор, как мы выпивали в баре, Егор перестал отвечать на мои звонки. Я решил оставить его в покое, пусть отдохнет и подумает над всем, что происходит и над тем, как он себя ведет. Ведет он себя, конечно, очень херово. Сам удивляюсь, почему меня это не напрягает, я не злюсь на него даже немножечко. Не могу я на него злиться, мы же друзья. Я был один в квартире, я пытался писать сценарий для какого-нибудь очередного шоу. Но в голову ничего не лезло, потому что я б хотел видеть в шоу только Митрофанова, а он не выходил со мной на связь. Но в душном коридоре вдруг прозвучал стук в дверь. На пороге стоял Егор, со спортивной сумкой через плечо и коробкой всяких вещей в руках. Его взгляд был очень уставшим. Я без вопросов пропустил его в квартиру, пусть чувствует себя как дома. В абсолютной тишине он прошел в свою бывшую (или уже настоящую) комнату, оставил там вещи. И, параллельно стягивая с себя футболку, поплелся в ванную. Тело Егора было таким... притягательно белым, стройным, хотя он и скрывал это под одеждой и сутулостью. Не замечал, право. Я приготовил чай, черный с чебрецом, на скорую руку приготовил бутербродов из того, что было. С улыбкой счастья я ждал Егора из ванной, чтобы отпраздновать его свободу, возвращение домой и воссоединение с другом. Я вообще человек искренний, поэтому разделить эмоции с Пентиумом было для меня приятно. Но, когда Егор вышел из ванной, эмоций на его лице не было. Меня это озадачило, но я решил, что он устал. Он сел за стол. Глубоко вздохнув, отпив чая, он сказал: - Прости, но мне больше некуда идти... - Не извиняйся, ты теперь дома. - Да, ты прав. Спасибо, Денис. Это было довольно странно и вообще не в духе Егора. Но то, что он сделал потом, совершенно выбило меня из колеи. Он аккуратно положил свою ладонь на мою руку, крепко сжал ее и прослезился. Готов поклясться, он никогда раньше не плакал при мне. Он был так.. беззащитен. Я почувствовал смущение, но в то же время и гордость от того, что он мне доверяет. И вот мы сидим на кухне, я в недоумении смотрю на плачущего друга. Долго я не могу такого выносить, я не захотел больше чувствовать неловкость. Я встал и обнял его. Голова Егора упала на мою грудь, он сжал мою футболку руками и залился слезами. Сказать честно, мне самому захотелось плакать, но я сдержался. Мы простояли так как будто вечность. Я чувствовал бурю эмоций внутри себя, я хотел, чтобы он чаще касался меня. Мне нравилось тепло его тела, его открытость в данный момент, я бы жизнь отдал за это. Это так кощунственно - ловить кайф от того, что твой друг страдает. Мне стало стыдно, я обнял его еще крепче. Но вдруг мой взгляд упал на его руки: запястья были в давно заживших шрамах, на внутренней стороне локтя проступали маленькие еле заметные синяки. Ох, как же мне стало дурно в этот момент, дыхание перехватило. Я отстранился от Егора и начал давить на него, расспрашивая о том, что произошло, что он пережил. Он посмотрел на меня сквозь слезы сначала, но потом его лицо искажила злость, губы в обиде поджались. Я понял свою ошибку. Какой я дурак! Я замолчал, я извинился раза три, но он вырвался и скрылся в комнате. Какой же Митрофанов сложный, но я не могу его винить. Что-то случилось, о чем не говорят даже лучшим друзьям, но мне было обидно почему-то, что я ничего не знаю. И этот его жест, полный отчаяния, слезы, попытки стать ближе со мной в данную минуту. Я тут же простил ему все, что между нами было негладко. А теперь меня мучила вина за мое непонимание и бестактность. Я постоял у двери, прислушался к шорохам в его комнате, в щель подглядел то, как он разбирает свои вещи. Такое впечатление, что он жил тут не год назад, а вчера, так ловко он тонкими пальцами расставлял фигурки и книжки на полках, раскидывал по ящикам одежду. Стопку плакатов он спрятал за шкаф. Я усмехнулся его бережливости. На моей душе снова стало тепло. Я не знаю, что произошло в его жизни и заставило его открыться, но он здесь. Он дома! Со мной! *** Как-то раз, уже потихоньку очухавшись от возвращения назад, когда мы встали на прошлую дорогу жизни, Егор ушел в магазин, а я решил прибраться. Вот такая вот домашняя жизнь двух холостяков, где я - домохозяйка. Я пробежался пылесосом по полу, полил засохшие цветы, не имевшие уже шанса на восстановление, помыл посуду. Когда я протирал пыль в комнате Митрофанова, я случайно задел один из плакатов за шкафом. Я обычно не лезу в чужие вещи (я же не Егор), но тут любопытство пересилило порядочность, я достал все бумаги и картинки, оттуда даже выпали какие-то блокноты. Я в спешке начал перелистывать работы. Мое сердце сжалось, мне стало жарко, а волосы начали шевелиться. Я знал, что Егор рисует, но чтобы так... Среди плакатов "Шмальц свинья", "Тупой" и про кончу на полу, я находил портреты, красивые, живописные. И, возможно, я бы не был так шокирован, если бы портреты не были моими. Везде было мое лицо, моя одежда, торс, руки. Были быстрые скетчи, были полноценные работы. Я встал перед ними на колени, тщательно рассматривая. В голове потихоньку начал складываться пазл, но это казалось таким нереальным. Эти работы выполнены с таким мастерством. Я перелистывал блокноты. Были просто абстрактные вещи, скетчи Миши Совергона, Лизки, но моего лица было так много, что у меня закружилась голова и я не заметил, как в квартиру вошел Пентиум. - Ден, иди разбери продукты, мне в сортир охота, - донеслось с кухни. Я опомнился, постарался кое-как все запихнуть обратно, но было слишком очевидно, что тут рылись. Мне стало стыдно, я захотел провалиться сквозь землю, но я сделал лицо каменным и вышел на кухню как ни в чем не бывало. Сердце бешено колотилось, я знал, что рано или поздно он найдет мои следы в том углу. Я разобрал пакеты с едой, открыл батончик кит-кат и сел на стул, пытаясь охладить свой лоб, с которого, казалось, градом льется пот. Егор спокойно вышел из ванной, постоял с минуту у холодильника, схватил банку газировки и повернулся в комнату. Я, пытаясь хоть как-то отсрочить этот момент, крикнул: - Сдачу не хочешь вернуть, милый? Господи, почему это вырвалось из моего поганого рта, я же просто хотел хоть как-то его остановить. Егор от удивления поднял брови и сообщил, что сдачи не осталось и вообще пельмени нынче дорогие. Я сделал сосредоточенный вид, будто кит-кат был самым серьезным делом в эту минуту моей жизни. Я чувствал, как сводит живот. Через пять минут Митрофанов вернулся, посмотрел на меня испытующе, и сказал: - Знаешь, мог бы и получше убраться в комнате, Денис. Или хотя бы сделать вид, что ничего не трогал, - в голосе Егора звучало разочарование. - Я могу задавать вопросы? - Нет.