Alive

Ветер дул в лицо, заставляя морщиться и из последних сил сдерживаться, чтобы не отойти от открытого окна. Так хотелось прохлады, свежести и звона в ушах от особо сильных порывов воздуха. Молодой человек вздохнул, и изо рта вырвалось небольшое облачко пара — нет, окно всё-таки следовало бы уже закрыть. В душе Чуи Накахары уже вторую неделю был полный раздрай. А как иначе, ведь буквально перед носом происходило то, чего, собственно, и не должно было произойти никогда? В его, вечного сторонника одиночества, личное пространство самым наглым образом вторглись, и кто? Его же новый бывший напарник! Ворвался, словно коричневый вихрь, заполняя собой всю территорию и медленно, но верно проникая даже в душу! Бинты на полу уже не были чем-то новым для рыжего мафиози. Конечно, сначала были крики, бесконечные нешуточные драки, по итогу которых Чуя всегда оказывался на полу. Были и попытки обидеться, не возымевшие, как и ожидалось, должного результата. Всё-таки это была его, Накахары, квартира, и он ни за что не позволил бы такого отношения к своим вещам, мебели, полу… Позволил. Потому что стоило только Осаму чего-то захотеть, как он из мафиози превращался в того самого Кота в сапогах из детского мультфильма. Да-да, того, с глазами на пол-лица и взглядом, что способен заставить простить все смертные грехи. А еще Дадзай — о, рыжий не сомневался в этом — был просто отменным манипулятором и, конечно же, не мог не знать, что именно этот персонаж в детстве вызывал у напарника слезы жалости и умиления, ведь «Дадзай, посмотри на него! Хочу, чтобы у меня такие же глазки были!» И маленький Осаму думал каждый раз, что тогда Накахаре и в мафии-то было бы нечего делать. А ещё Чуя чувствовал острый укол вины каждый раз, стоило теперь уже точно напарнику так на него посмотреть. Ведь это именно из-за мини-мафиози, как «ласково» окрестил его шатен, Осаму чуть не погиб. И вот так глядя в такие, пусть и обманчиво, чистые-чистые глаза, Накахара думал о том, что Дадзай мог уже и не сидеть сейчас перед ним. Так чего стоят эти валяющиеся то тут, то там бинты? Что он, не мужчина, не потерпит? Зато Он рядом — живой, почти здоровый и почти невредимый. Так же стало чем-то обыденным есть за одним столом и наблюдать потом, как высокая фигура собирает испачканные тарелки и натирает их губкой, стоя у раковины. «Прямо как хозяюшка» — каждый раз думал про себя рыжий и невольно краснел, осознавая насколько то, о чем он думает, неправильно и, черт возьми, так смущающе! Но Дадзай в этом, явно маленьком ему, нежно-голубом фартучке и в жёлтых, цыплячьих перчатках и вправду выглядел настолько мило и по-домашнему, что сразу хотелось забыть все. И приказ Мори, по которому он обязан за этой «хозяюшкой» следить, и предательство много лет назад. Все это казалось теперь таким далёким и словно бы несуществующим, что приходилось каждый раз одергивать себя и пытаться привести мысли в порядок. Ведь это ненормально — думать так о мужчине, о собственном напарнике, о Дадзае Осаму, в конце концов! Но улыбка этого чертового мерзавца настолько очаровательно-невинна, что невольно забывалось даже собственное имя, не то что какие-то чужие нравственные устои. Пожалуй, единственное, к чему Накахара за эти две недели так и не смог привыкнуть — это бесконечные попытки самоубийства двухметровой шпалы. Петли, цепляющиеся за (и чуть ли не вырывающие с корнем) люстру, нож, угрожающе поблескивающий в чужой перебинтованной руке, блистеры таблеток с кучей побочных эффектов при передозе — малый список того, через что пришлось пройти рыжему. Он стаскивал явно недоразвитого напарника со стула, не давая затянуть смертельный узел на шее, выбивал лезвие из пальцев, не обращая внимания на чужое нытье и скулеж от боли в конечностях. Ему было совершенно плевать, как чувствовал себя Осаму, пока он сам придерживал шатену волосы, заставляя склониться над унитазом и очистить желудок от ядовитых колес. Он вовсе не злился, нет, никогда. Просто с ходящими туда-сюда желваками на лице легче думалось, а брови хмурились сами собой. И не помогала даже лукавая виноватая улыбочка на лице суицидника, чье лицо-то, по сути, вовсе не выражало раскаяния даже в самом завуалированном виде. И это небесило ещё больше. Ведь Осаму, чертов ублюдок, всего пару недель назад был буквально на волосок от вполне реальной смерти и все равно выжил. И для чего? Чтобы вскоре по абсолютной глупости и из собственного эгоизма расстаться с жизнью уже вполне добровольно? Ещё чего! Этого Накахара точно никогда бы не допустил! И только потому, что влюбился в этого придурка чувство ответственности за вверенную ему жизнь не давало бы потом покоя. На самом деле, было ещё кое-что, чего Чуя так и не смог понять в поведении Неполноценного. Что значило его возвращение в мафию? Рыжий был на сто, нет, на двести процентов уверен, что этот поступок был сделан явно не с целью шпионажа — по крайней мере, за две недели совместного проживания исполнитель не заметил ничего особо подозрительного, кроме собственных неправильных мыслей. И это не могло не настораживать. Прямо как затишье перед бурей. Вот только какие последствия будут и пройдет ли эта самая буря мимо, пока было неизвестно. Однажды Чуя даже осмелился спросить напарника напрямую о его мотивах. Ведь должен же был Осаму понимать, что ему в Порту не будут доверять ещё как минимум долго. А о том, чтобы вернуться в ряды исполнителей в ближайшие пару лет, и вовсе речи не шло. Так зачем? Но ответ, который молодой человек получил, смутил его дальше некуда и оставил в душе какое-то странное ощущение, теплом разливающееся по телу. — Я вернулся к тебе, мой мини-мафиози. Кто же сможет защитить тебя, если меня не будет рядом? Я же нужен тебе. Как и ты мне. Вот и все. За этим ответом немедленно следовала и очередная улыбка. Но нет, не такая, к какой привыкли абсолютно все — дежурная и неискренняя. Нет, в этой его улыбке было что-то похожее на нежность, сожаление и… Прости господи, обожание? Накахара очень, вот честно, очень-очень хотел приложиться головой обо что-нибудь твердое и желательно пару раз, для профилактики. Ведь от Осаму, казалось бы, не было никакой возможности сбежать. Рыжего эспера в любом уголке квартиры настигал взгляд карих лучистых и живых глаз, запах Дадзаевского одеколона и вовсе же не выветривался, словно был навеки привязан к этой квартире. Чуя даже не знал, кого за кем приставили смотреть, потому что Неполноценный вел себя как вполне полноценный хозяин положения, словно это ему босс поручил следить за перебежчиком и докладывать о наблюдениях. Что ж, Осаму бы вполне с этим справился. Первые совместные ночи Накахара отправлял напарника спать на диван, вовсе не старый и разваливающийся, как привычно считать в подобных ситуациях, а едва ли уступающий по мягкости кровати хозяина квартиры. Неполноценный особо-то и не сопротивлялся — каждому охота, в конце концов, хотя бы во сне быть в оковах лишь своего личного пространства. Но вот, что-то пошло не так. Перед глазами рыжего даже во сне — картина ненавистного взрыва, лицо Дадзая, склонившегося над ним и что-то невнятно шепчущего: — Запом… Был… Ник… Тебя… После подобных кошмаров Чуя обычно просыпался в холодном поту и судорожно шептал резко ставшее родным имя. Шептал до тех пор, пока его не обнимали мягко чужие руки, не укладывали осторожно обратно, а чужое тело не ложилось рядом, притягивая к себе и укрывая какой-то особой аурой, успокаивая одним лишь запахом коричного шампуня и геля для душа. Идиллия, по обыкновению своему, длилась ровно до рассвета, когда рыжая макушка отрывалась от подушки, а голубые глаза в непонимании оглядывали фигуру напарника, что так сладко дрых в кровати… В его, Чуи, кровати, черт побери! И эспер старался даже не вспоминать, что послужило причиной этому, но, как ни странно, Неполноценный никогда не обижался на утренние пинки. Это даже стало их особой своеобразной традицией. И, черт побери, как же приятно было на самом деле вот так ощущать Осаму всем телом и душой. Так интимно, так близко и тайно. Так, чтобы даже самому себе признаваться в чем-то желания не возникало. Он просто прижимался к тёплому телу, когда было холодно. Да и потом, любая душа хочет отдохнуть от одиночества, так чем он, Накахара, хуже? У него даже как раз имелся тот, кто разбавляет его скуку. И не важно, что от одного только взгляда на этого жгучего надоедливого шатена все внутри, прямо около сердца, переворачивалось вверх дном, а в глазах мелькали цветные круги. Тахикардия, не иначе. Именно так. Идея оправдывать бешено бьющуюся мышцу в районе груди обыкновенной болезнью пришла как раз только сегодня, была совсем свежей и еще не обременённой логическими доводами по ее опровержению. Пока все было идеально, и насладиться этим потрясающим чувством свободы нужно было с особым удовольствием. Ведь он не влюблен, нет, что вы! «Пфф» на вас три раза, в кого? В эту шпалу? Боже упаси, у него, Чуи, просто тахикардия. Ничего особенного, забудьте! И краснеет он только поэтому! Идти в бар в почти двух кварталах от дома было, на самом деле, не самой лучшей идеей. Но Чуя никогда не отличался особой рассудительностью в обычные-то моменты, а уж когда эмоции захлёстывает с головой — и подавно! К тому же ещё дома он убедился, что погода на улице просто превосходная. Самое то, чтобы проветрить мозги и расставить все по местам. Одна половина названия бара «White&Black» как-то сама собой навевала воспоминания. О тех временах когда ему, едва вступившему в ряды Портовой Мафии, пятнадцатилетнему сосунку предложили в напарники Осаму Дадзая, желание прибить которого с первой их встречи только усиливалось в геометрической прогрессии. Первая совместная миссия, первая зачистка, первая совместная Порча — они всегда делили ее на двоих, ведь пока один использовал ее как силу и медленно умирал, другой пытался придумать, как ее отобрать, спрятать обратно как можно глубже внутрь души, тела, сущности своего рыжего напарника, и при этом самому остаться в живых. Сколько всего они пережили вместе, будучи оба членами мафии! Если бы не… Чуя опрокинул в себя первый бокал полусладкого вина, ощущая на языке его восхитительную пряность и сладость. Градус тут же ударил по мозгам — пить рыжий эспер не умел никогда, хоть и любил безумно. Что же дальше? А дальше — Дадзай, спустя четыре года после трусливого побега закованный в цепи прямо в подвале мафии. Накахара даже сперва не поверил своему счастью. Вот он — идеальный шанс отомстить за тупую ноющую боль где-то в груди в тот самый день. Он бил не щадя, но не в полную силу, иначе уже тогда от шатена остались бы рожки да ножки. Ощутимо, но не с целью убить. Лишь доказать, что он сильный, он справился и теперь готов избить до полусмерти того, кто так просто его предал. Дальше совместная миссия, и опять этот придурок бросил его на поле боя без сознания. Идеальная добыча для противника, и Чуя искренне до сих пор ненавидел Осаму за этот поступок. Просто немыслимая удача, что никто не покусился на ослабленную недавним использованием Порчи бессознательную тушку. Хотя, Дадзай и не обязан был его куда-то оттаскивать, в конце концов, тогда они работали в противоборствующих организациях, так что спасибо, что хоть вещи сложил. Но Накахара же попросил его помочь! Неужели его слова тогда не имели для шатена никакого смысла? Тогда что же изменилось сейчас, и изменилось ли? Ещё два бокала ушли с поразительной быстротой. Голубые глаза уже были мутными от алкоголя в крови, и стоило бы только мафиози открыть рот и попытаться хоть что-то сказать, язык несомненно бы заплетался так, что… Ужасно, в общем. Теперь в голову лезли отнюдь не самые счастливые воспоминания. Наоборот, то, о чем рыжий и вовсе предпочел бы забыть, как о страшном сне, то, что никак не оставляло в покое даже спустя время. Взгляд Осаму был пустым, словно бы он уже умер. И это было так реалистично, что Накахара даже готов был порой поверить. Но стоило знакомой фигуре в, теперь уже вновь, черном плаще показаться поблизости, как все страхи улетучивались, оставляя после себя лишь неприятное липкое послевкусие. Но что если бы… Что если бы один из них и правда умер той ночью, когда наручные часы Накахары показывали 02:35 и отсчитывали секунды? Вернулся бы Дадзай в Портовую мафию, если бы рыжий эспер погиб или остался бы в своем захудалом агентстве? А если бы умер сам экс-детектив? Как бы отреагировал Чуя? Смог бы простить за то, что тот в очередной раз его бросил? Смог бы жить дальше, зная, что из-за него погиб самый близкий ещё с самого детства человек? Накахара как-то упустил момент, когда от подобных раздумий по щекам потекли горючие слезы. Он ведь и правда не смог бы… Просто не смог… Если бы только Осаму сейчас был рядом… Просто чтобы убедиться, что все это не сон. — Вот ты где, мини-мафиози! А я тебя везде ищу! Чуя вздрогнул и расфокусированным взглядом пытался найти источник звука. Голос настолько знакомый, что даже кончики пальцев, облаченные в черную ткань перчаток, едва заметно подрагивали. — О-Осаму… Как ты меня нашел? — Накахара говорил пьяно, дышал перегаром и забрасывал руки на чужие плечи, ради чего даже пришлось, пошатываясь, привстать на носочки из-за разницы в росте. — Нетрудно было догадаться, что ты пойдешь в наш любимый бар, принцесса. И словно в подтверждение нового прозвища, Дадзай подхватил Накахару на руки и, нисколько не заботясь о свидетелях, вынес свою пьяную ношу из заведения.

***

Стоило только Дадзаю пересечь порог их квартиры, как Чуя начал вырываться, пытался задеть ногами и всем своим видом выказывал желание встать на свои две. И до того это выглядело забавно — словно маленький щенок, которого только вытащили в дождь из коробки и принесли в новый дом — что Осаму не выдержал и по-доброму усмехнулся. Накахара, если честно, почему-то ожидал подобной реакции, равно как и знал, что никто его не отпустит. Все ещё под градусом он осматривал свой же дом, и все казалось ему таким… Чужим, не своим, чуждым ему. Даже показалось в какой-то момент, что отпусти его шатен, и исполнитель провалится в пол, как если бы там была невидимая, скрытая ото всех посторонних взглядов, дыра. И от этого было страшно. — Ну чего ты, принцесса? — но Дадзай, словно обладая неким шестым чувством, и не собирался выпускать свою драгоценную ношу из перебинтованных рук, наоборот сжимая в объятиях ещё сильнее. — Страшно почему-то. Такой покрасневший, нахохлившийся и по-пьяному непосредственный рыжий вызывал только острое желание защитить. Прижать крепко-крепко и не выпускать никуда, запереть на семь замков, как взаправдашнюю принцессу, и, подобно дракону, охранять. Но как же заставить это взрывоопасное чудо посмотреть на мир прояснившимся взглядом? Решение приходит сразу же, стоит только посмотреть на белоснежную дверь. Что может лучше привести в чувство пьяное сознание, как не контрастный душ? Чуя готов был сотню, нет, тысячу раз проклясть того, кто придумал обливаться холодной водой. Все тело промерзло, казалось, до самых костей, зуб на зуб не попадал, да и приятное марево лени улетучилось в один миг, стоило только идиоту-суициднику повернуть синий вентиль крана. Вину, правда, свою Неполноценный как-то мгновенно умудрился загладить махровым теплым полотенцем и приготовленным горячим какао с зефиром. После вина, конечно, не самое лучшее, но зато тепло и уютно на душе от подобной заботы. А ведь действительно, даже в юности, когда они ещё только становились Двойным Черным, они никогда не ухаживали друг за другом так. У Накахары даже создавалось теперь впечатление, что и вправду, стоило оказаться на волосок от смерти, чтобы переосмыслить всю свою жизнь. Раньше он никогда бы не позволил напарнику быть так близко к себе, практически касаться носом своего. Раньше он никогда бы не позволил легонько, на пробу, чужим, слегка обветренным и покусанным губам коснуться своих, чуть припухлых и мягких. Но это было раньше, а что теперь? А теперь Чуя сам с готовностью раскрывался перед Осаму, тянулся за новым поцелуем, который уже не будет столь целомудренным, как первый. Их первый поцелуй. Рыжий приоткрыл рот, чтобы дать больше доступа к себе, а напарник не тот человек, чтобы упустить столь прекрасную возможность — он осторожно проник своим языком в глубь чужого рта, провел еле-еле, самым кончиком, по чужим зубам. А затем уже сам Чуя не выдержал и, притянув Осаму за волосы ближе к себе, втянул в такой полный страсти и нетерпения поцелуй, что впору было действительно говорить о разноцветных фейерверках и звездочках в глазах. Поцелуй вышел даже слегка скомканным — всё-таки ютиться вдвоем на одноместном диване было довольно неудобно. Посему Накахара, расфокусировано смотря на шатена, чей взгляд не сильно-то отличался от его, и сглатывая от зрелища влажно поблескивающих губ, предложил продолжить уже в спальне. Дадзай светился, как начищенный пятак, когда опрокинул наконец свою рыжую ношу на тонкие простыни. Теперь можно было прижимать к себе еще ближе, покрывать поцелуями все открытые участки бледной кожи, вытягивать полотенце из тонких пальцев, сжимающих его. Позволять им стаскивать с собственных плеч белоснежную рубашку, слегка поддевать бинты. Чуя вздрагивал каждый раз, стоило чужим губам и языку трепетно, почти невесомо, пройтись по его шее и ключицам. Хотелось втянуть голову в плечи чтобы не чувствовать все так остро. Чтобы не ощущать себя оголенным нервом, на котором, словно на струнах, играл великий мастер. Рыжему хотелось выгибаться в чужих руках, ластиться, подобно домашнему коту. Однако стоило Осаму в последний раз очертить языком линию выступающих ключиц и спуститься ниже к горошинам твердых то ли от холода, то ли от накатывающего возбуждения, сосков, как Накахара вцепился тому в густую шевелюру, пропуская через пальцы непослушные пряди, и заставил того приподняться. — Не надо. Я не так уж и кайфую от этого. Дадзай хищно усмехнулся — он понял. Понял и решил доставить рыжей принцессе такое удовольствие, от которого тот будет царапать его плечи, открывать рот в беззвучном крике, изгибаться до хруста в спине и умолять о возможности кончить. Да, именно так все и будет, ведь прогнозы Неполноценного всегда сбывались. Дадзай не стал особо церемониться и просто стянул с партнера белье и слегка раздвинул чужие стройные ноги, устраиваясь между ними и наслаждаясь тем, как ещё сильнее покраснел Чуя и отвернулся к стене, не желая смотреть на то, на что сам же и подписался. От зоркого глаза экс-детектива не укрылось едва заметное движение коленей в попытке прикрыться. — Принцесса сдает позиции? Накахара резко повернулся и приподнялся на локтях. Так хотелось сейчас двинуть локтем по этой самодовольной роже, но… Если бы душа и мозг, до сих пор плененный градусами, не требовали продолжения, обязательно бы двинул. Но вместо этого оставалось только прожигать насквозь взглядом голубых, таких ярких и блестящих сейчас, глаз. — Иди нахуй. Дадзай на это лишь закатил глаза. — Боюсь, это твоя прерогатива, мини-мафиози. — Чего?! Я, по-твоему, снизу должен быть?! Чуя хотел было сесть на кровати, чтобы отстаивать свою позицию, но его руки перехватили в запястьях поверх ткани так и не снятых перчаток и резко завели за голову, позволяя только беспомощно барахтаться в чужой хватке. — Успокойся же ты. Это не так плохо, — Осаму склонился к аккуратному, стремительно краснеющему ушку и прошептал томно, — Тебе понравится. Чуя на это только дёрнул коленкой и закусил изнутри щеку. Знал, как соблазнить, засранец. Осаму сдержал попытку захихикать, когда его вдруг буквально осенило. Решение было найдено, и Накахаре в итоге нечего будет ему предъявить. — Что ж, Чу-чи. У меня к тебе есть предложение. — Како… — Рыжий только заинтересованно прищурил глаза, когда почувствовал свободу в собственных запястьях и теплую руку на своем члене, и запнулся на полуслове, — е… — Если ты, мой дорогой мафиози, — Неполноценный не собирался убирать ладонь с чужого органа, наоборот ещё сильнее сжимая и начиная медленно водить вверх-вниз, — продержишься и не кончишь, пока я буду считать до десяти, то, так и быть, я уступлю тебе сегодня. — Т… Ты… Все, что оставалось рыжему — закрыть глаза и выразить молчаливое согласие, отдаваясь ласкам и мысленно воспроизводя в памяти чем-нибудь расчлененный труп. Расчлен… Черт бы побрал этого Дадзая! Экс-детектив, тем не менее, останавливаться не собирался. Он ещё пару раз провел рукой по члену рыжего, собирая предэякулят, а после спустился ниже, удерживая собственный вес на локтях и широко мазнул языком по чужой головке. — Один. Накахара распахнул закрытые глаза и еле успел сжать зубы, чтобы не застонать. Осаму, словно издеваясь, облизал орган по всей длине и вобрал бархатистую головку в рот, языком огладив уздечку. Дыхание рыжего безнадежно сбилось, губы приходилось судорожно облизывать, чтобы не выдать ни в коем случае свое состояние. Он был уже готов кончить только от этого. От того, что ему отсасывали. От того, что ему отсасывал чертов Осаму! — Два. Говорить с членом во рту было крайне неудобно, но вся ситуация и в самом деле того стоила. Раскрасневшееся лицо в обрамлении огненных, разметавшихся по подушке, прядей было поистине прекрасно, а слезы в уголках глаз хотелось сцеловать сию же секунду. Но надо было держать планку. — Три. Дадзай буквально всосал в себя чужой орган ещё глубже, помогая себе языком. Мужчина сильнее обхватил губами член и насадился ртом почти до половины. Все же, в более юном возрасте, он очень любил экспериментировать в постельных утехах, и не всегда с лицами противоположного пола. Наградой его нескромным действиям послужил сладкий стон, сорвавшийся наконец с чужих губ, и пальцы, вцепившиеся в каштановые волосы, будто в намерении их вырвать. — Черт… Черт с тобой, продолжай! И Осаму продолжил. Продолжил так, что губы потом ещё долго саднило, но оно того стоило. Дадзай сосал резко и грубо, заставляя Чую то вскрикивать от боли, то стонать, не в силах заткнуться. Не в силах вернуть хваленую гордость на место, приструнить себя, не давая сопернику победить в их маленьком пари. Но оборона пала. У Накахары помутнело перед глазами, в ушах оглушительно отозвался стук сердца. Он даже не понял сначала, что правда кончил, всхлипнув от наслаждения. Все казалось таким далёким, нереальным, и не хотелось из этого омута возвращаться в реальность. В реальность, в которой Осаму вытирал губы от чужой спермы и победно улыбался, ведь стопроцентно был готов именно к такому исходу. Чуя упустил тот момент, когда его подняли и усадили верхом на чужие, уже обнаженные бедра, покрытые лишь бесконечными бинтами. Что ж, до конца Накахара избавляться от них не будет — в конце концов, он сам был в перчатках, так что не в праве осуждать напарника за то, что тот не разделся полностью. Смоченный же в слюне палец, нагло ворвавшийся в его тело, стал абсолютной неожиданностью. Но не то чтобы неприятной. Просто… Непривычно было ощущать, как что-то двигается внутри, сгибается и поглаживает. Странно. А вот на втором Чуя уже нахмурился. Стенки ануса поддавались с большим трудом, да и позу для первого раза Дадзай выбрал не самую удачную. Пришлось чуть ли не лечь полностью на напарника, чтобы избавиться от большей части дискомфорта. А почувствовав в себе третий, Накахара ощутил невыносимое желание двинуть Осаму в нос. Хоть бы ногти, урод, отстриг! Постепенно мышцы стали поддаваться, и дискомфорт ушел, словно его и не было. Шатен сгибал и разгибал пальцы, разводил их, расширяя отверстие и подготавливая под себя, вглядываясь вместе с этим в хмурящееся лицо напарника. Неполноценный, словно что-то для себя решив, вытащил пальцы из ануса и, не дожидаясь, пока звёздочка сомкнется обратно, снова ввел их, но уже под другим углом, нащупывая выпуклость, размером с горошину. Чуя подкинуло прямо на Дадзае. — Ч… Что это, твою мать, было?.. Тело будто током прошло на какие-то доли секунды. Таким приятным, острым, окутывающим током. Хотелось ещё. Больше. — Что ж, как пожелаешь, — видимо, последнее было сказано рыжим вслух. Шатен медленно, дразня, растянул презерватив по члену, немного сдвинув Чую со своих бедер, а после раскинул руки на манер звёзды с лукавой улыбкой на устах посмотрел прямо в глаза вновь возбужденного мафиози. — Ну давай же. Ты ведь хотел быть сверху? Чуя недовольно цыкнул, когда понял, чего от него ждёт суицидник. Но желание вновь ощутить тот разряд все же брало верх, так что гордость пришлось засунуть куда подальше, да и не время было строить из себя оскорбленную невинность. Рыжий осторожно коснулся чужого органа поверх латекса и пару раз, на пробу, провел по нему. Горячий. Накахара закусил губу, даже не представляя, насколько соблазнительно выглядел в карих глазах напротив, приподнялся немного, приставил головку Дадзаевского члена к собственной сжавшейся от напряжения дырочке и резко насадился. Черт, как же он об этом пожалел! Эспер взвыл от острой боли, пронзившей всю спину, начиная от, без сомнений, порванной задницы и поясницы и заканчивая хребтом. Чуя хотел было соскочить с органа, причинившего такой более чем дискомфорт, но сильные перебинтованные руки помешали это сделать, придерживая за бедра. — Подожди. Сам виноват, надо было медленно опускаться. Голос Осаму дрожал. У него самого чуть искры из глаз не посыпались, стоило резко погрузиться в узкое тело. Он ярко ощущал, как нежные стенки сдавливают его член до легкой боли и боялся даже представить, как себя сейчас чувствовал Накахара. — Чертов… Дадзай… Мог бы хоть предупредить. — Теперь терпи. Как привыкнешь, начинай потихоньку, слышишь, потихоньку двигаться. — Понял, не дурак. И правда, когда первая боль отступила, оставляя после себя лишь малоприятное тянущее ощущение и чувство заполненности до краев, рыжий поерзал и крайне медленно, следуя совету партнёра, приподнялся на носках, чтобы снова опуститься. Так, после пары пробных толчков, Чуя наконец добился того, чтобы чужой орган вошёл под нужным углом и дискомфорт стало перекрывать чистое удовольствие. Движения становились резче, а с губ обоих мафиози срывались все более громкие стоны. Накахара уже не помнил себя, ноги разъезжались и не желали подниматься, поэтому на очередном толчке эспер упал грудью на Осаму, тяжело дыша, и сжимая того в себе, не позволяя выйти. Неполноценный, осознавая, в каком состоянии пребывал партнёр, всё-таки вышел из желанного тела и, подмяв парня под себя, снова вошёл, срываясь на быстрый темп. — О-Осаму! — Чуя не выдержал и притянул экс-детектива за шею к себе, вовлекая в глубокий поцелуй, который приходилось прерывать на особо глубоких толчках, чтобы закатить глаза, откинуть голову назад и вновь прокричать заветное имя. И умолять о большем. Когда перебинтованная рука накрыла член рыжего, он не выдержал и, сильно прогнувшись в спине, излился в теплую ладонь, падая на простыни и смотря на закусившего губу шатена расфокусированным взглядом. Дадзай осторожно вышел из тела рыжего, стянул презерватив и отбросил куда-то на пол. Пусть завтра с утра его за это убьют, но это будет уже завтра. Накахара прищурил глаза и хотел уже высказать все, что он думает о таком наглом поведении некоторых перебинтованных, но в последний момент передумал. Ни к чему сейчас нарушать атмосферу. — Отнеси меня в ванну. Хочу уснуть чистым. — Как прикажете, Ваше Высочество. Чуя, конечно, потом столько же раз пожалел о своем решении, сколько просил Осаму не останавливаться, пока тот вколачивался в податливое тело, прижатое к плиточной стене в душевой.

***

Было очень и очень неприятно просыпаться от ощущения, будто во рту образовалась почти вторая Сахара. Хотелось поскорее глотнуть живительной влаги и отправиться обратно в гостеприимные объятия Морфея. Чуя только попытался подняться с кровати, как поясницу резко прострелило пренеприятнейшей болью, а чужая рука, нагло обнимающая его поперек живота, попыталась утянуть беглеца назад. Рыжему оставалось только недовольно фыркнуть, облизать сухие губы, в попытке хоть как-то уменьшить чувство жажды, и осторожно скинуть с себя чужую конечность. Стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить столь сладко посапывающего во сне Осаму и не тревожить ноющий низ спины, Накахара сполз с кровати и, нащупав в темноте тапочки, вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. В темноте рыжий ориентироваться не умел от слова совсем. Ему был жизненно необходим хоть какой-то, пусть даже слабый, источник света, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. В противном случае мафиози терялся в пространстве. Раньше, лет в шестнадцать-семнадцать, у него даже случались истерики по этому поводу. Какая от него может быть польза на зачистке, допустим, в каком-нибудь бункере, если там темно, что хоть глаз выколи, и он будет бить, не понимая, кого вообще атакует — своих или чужих?! После очередного такого выступления Дадзай стал зачем-то таскать с собой маленькую зиппо-зажигалку. Сейчас Чуя еле сдерживался, чтобы не включить свет и не разбудить чувствительного практически ко всему — удивительно, как сейчас-то не проснулся — напарника. Хотя, отомстить за свою больную задницу хотелось более чем. В первый раз можно было бы быть и помягче, думалось Накахаре. Хотя стоило только вспомнить, что они творили буквально несколько часов назад… Возбужденные хрипы Дадзая, когда тот вдалбливался в податливое тело под собой, собственные сладостные стоны, сменяемые разве что мольбами «войти глубже» и «двигаться резче». От одних только пронесшихся в сознании картин проведенной вместе первой ночи лицо мафиози сразу стало похожим на помидор. Нет, всё-таки он недостаточно протрезвел. Тело словно бы до сих пор горело в тех местах, где к нему прикасались слегка шершавые теплые ладони, губы были все такими же распухшими от поцелуев. И от всего этого, не беря в расчет, разумеется, боль в пояснице, невыносимую жажду и, о несомненно, пренеприятнейший запах перегара, Чуя становился таким невыносимо счастливым, что от открытого проявления всей гаммы эмоций его удерживало только время, услужливо подсказанное часами, висящими на стене — 02:33. Наконец, справившись с этим невыносимым жаром вкупе с сухостью во рту и заметно посвежев, рыжий только был на подходе к спальне, как вдруг в ушах раздался хлопок, словно бы где-то далеко что-нибудь рвануло. От шока эспер не посмотрел, куда сделал следующий шаг, запнулся обо что-то и с глухим ударом упал навзничь, приложившись грудью о чугунную гантелю Осаму, которую тот притащил вместе с другими личными вещами ещё в первый день. Какого черта она валялась на полу, было непонятно, и хотелось как следует огреть ею нерадивого суицидника. Ребра сдавило тупой болью, стало вдруг так тяжело дышать, словно его ещё сверху придавило чем-то тяжёлым. Боль от груди расползалась дальше по всему телу, а сознание сдавила паника — он ведь уже знал, что это за ощущение. Когда ребра словно сжало в тиски, а внутренности пробило изнутри. Когда сперва отбросило взрывной волной, а после кто-то руками сжимает за плечи, силясь не упасть сверху и шепчет-шепчет-шепчет, роняя на лицо лежащего под ним человека капли слез и крови. И кто-то руками так же крепко сжал его сейчас, выводя из оцепенения и состояния паники. Вот он, Осаму, живой и здоровый, обнимал теперь так крепко, прижимал к себе и раскачивал, успокаивая. Боль постепенно уходила, уступая место расслабленности и странному спокойствию. — Сильно ударился? — Дадзай смотрел на Накахару теперь таким искренне извиняющимся взглядом, который даже в темноте можно было разглядеть, что рыжий и не подумал бы долго обижаться. — Прости, мне не стоило раскидывать свои вещи где попало. Сердце снова дало о себе знать, стараясь пробить грудную клетку и отдаться во власть того, кто сейчас так нежно проводит забинтованной рукой по рыжим волосам. — Н… Ничего. Донесешь меня? — собственный голос сейчас казался Чуе безумно хриплым и будто бы вовсе не своим. — Конечно, мой мини-мафиози Осаму бережно подхватывает Накахару — носить эту «принцессу» уже стало понемногу входить в привычку. Они оба наконец достигают спальни и укладываются, обнимаясь и прижимаясь друг к другу, деля тепло на двоих. Чуе теперь было так уютно и спокойно. Казалось даже, что он вовсе и не опаснейший член Портовой Мафии, а обычный юноша, у которого теперь есть нечто большее, чем простое одиночество. От этого хотелось даже петь. «Знаешь, Осаму, а я ведь люблю тебя.»