Позови меня тихо по имени

— Катька, это он тебя побил, да? — Коля, ты рехнулся? Зорькин прыгал вокруг дурным воробьем, и Жданову очень хотелось его прихлопнуть. — У тебя синяк на лбу! — Мы просто попали в аварию! — Пушкарева, ты в своем уме? Просто — это на банане поскользнуться! — Коля, да все в порядке. — Это он был за рулем, да? Спокойно, Андрюша, ты интеллигентный человек. Ты умеешь решать вопросы мирным путем. Иногда. — Зорькин, — он положил тяжелую руку на плечо этому недоразумению. — А пойдем с тобой выпьем. Бедолага глаза так вытаращил, что Жданов испугался, что они у него выпадут и поскачут стеклянными шариками по коридорам Зималетто. — Не о чем мне с тобой пить! — Ну поговорим. Как один взрослый мужчина с другим взрослым мужчиной. Сравнение Зорькину понравилось, он даже приосанился. И на Катю уже поглядывал вопросительно — мол, можно я пойду в соседний двор с хулиганами поиграю? Катерина рукой махнула и пошла в свой кабинет — работать. А взрослые мужчины отправились в бар — решать вопросы мирным путем. Кате снилась Кира Воропаева. Она была вторым по популярности персонажем её кошмаров. Кира снова и снова спрашивала: «Кто вы и кто он?», и от собственного ничтожества хотелось выть. Но вместо Кати тихонько подвывал её телефон. Экран показывал второй час ночи и имя «Зорькин». — Коля? — Пушкарева, а твой Жданов вот такой мужик! — проорал лучший друг заплетающимся голосом. — О господи, где ты? — Андрюха, где мы?.. Он с десятью боксерами! Р-р-раз! Хук слева! Два! Хук спр-р-рава! Тр-р-ри! Нокаут! — Зорькин, ты же пьяный совсем! Скажи мне, где вы. — А мы? А на Москве-реке. — Утопиться решили коллективно? — она уже натягивала брюки, искала блузку. — Р-р-расвет решили встречать. — Сейчас встретите милицию, будет вам рассвет в вытрезвителе. — Пушкарева, ты такая зануда! За что тебя только такие хорошие люди любят! — Так, хороший человек. Будь на связи. Я за вами скоро приеду — будешь штурманом. Перепалка с мамой — шепотом. Вызов такси — громким шепотом. Ночная Москва — не спящая, шумная, пестреющая огнями. А вот и Коля — волосы растрепаны, галстук набекрень, пиджак свисает на одной руке. — Уууу, — Катя подхватила его, шатающегося. — Продал меня за бутылку виски! — Пушкарева, — с максимальным достоинством, на которое был способен, сказал Зорькин. — Обижаешь! Я втирался врагу в доверие. Но сам — ни-че-го! Ни про то, как ты стрд… струд… ревела, в общем. И про то, что с Борщевым только друзья — ни слова, Катька. Сказал, что любовь у вас, большая и чистая! А он боксеров — ррраз! — Где вы нашли боксеров? — Андрюха нашел. Когда ты свинтила в эту свою пустыню, к верблюдам! А он остался стрд… струд… мучиться, в общем. — О, господи, где этот мученик? — Там, — Зорькин томно махнул рукой в сторону моста. — Тебе надо, ты и ищи. А я устал что-то. Я отдохну пока, — и полез в такси. Катя вздохнула, оставила таксисту денег, чтобы подождал, и пошла «туда». Жданов стоял у перил, пиджак нараспашку, выглядел относительно трезвым и абсолютно злым. — Не спится вам, Екатерина Валерьевна? — светским голосом спросил он. — Как тебе не стыдно. Связался с младенцем. — А тебе не стыдно? Любишь одного, спишь с другим. — Я сплю с подушкой. — Катя, не шути со мной, — вся светскость слетела со Жданова, как паутинка. Он развернулся, схватил её за руки, дернул к себе. — Что у тебя с этим поваром? — Любовь. Большая и чистая. Коля же сказал. — Я твоему Зорькину шею чуть не свернул — с таким удовольствием он это сказал. — А я думала, вы подружились. Она смотрела на него, и ей было весело. Пьяный, ошалевший от ревности Жданов. Можно ли так притворяться? И главное — для чего? — Катя. Кать. Ты любишь его? — Зорькина? Он даже зарычал от нетерпения. Прижал её сильнее, склонил голову, зашептал в самое ухо, касаясь губами кожи: — Этого твоего повара. Кать. Ты же не можешь его любить, девочка моя. Не можешь, и все тут. — Девочки, которая любила тебя, уже не существует, Жданов, — эти слова так часто обжигали ей горло, выливались кастрированными строчками на равнодушные страницы, исчезали невнятным шепотом в темноте. Она решила крикнуть ему их — один раз, в лицо. Может, тогда её отпустит. Может, тогда она научится жить дальше. — Я же для тебя… Я же всё для тебя! Врала, подделывала документы, жила в постоянном кошмаре — только для того, чтобы ты верил мне, нуждался во мне, чтобы тебе было проще… Катя оттолкнулась, взмахнула руками, как птица. — Катя Пушкарева! Собственность Андрея Жданова! Любимая игрушка Андрея Жданова! Помнишь, как ты тогда кричал, помнишь? — она ухватила его за воротник рубашки. — «Это моя Катя! Я её никогда не уволю!» Ты собственник, Жданов. Собственник и ревнивец. Только там, — Катя с силой похлопала его по груди, — там — чернота и пустота! — Как же ты меня можешь любить — такого? — спросил Жданов тихо. Он стоял перед ней и позволял хватать себя за воротник, и хлопать по груди, и Кате показалось, что занеси она нож — не пошевелится. Скала. Высеченный из гранита монолит. И только ветер трепал полы его пиджака. — Ты вернулась — чужая и красивая. Незнакомая. И я подумал — да, моей девочки больше нет. Я сам, своими руками… — Андрей стиснул зубы, сглотнул. — Но ты стоишь здесь и кричишь. И тебе всё так же больно. И я понятия не имею, что сделать, чтобы стало легче. Катя отвернулась от него. Глаза бы не смотрели! Что он знает о боли? Жданов стоял совсем близко — она слышала его рваное дыхание. Темнела река перед ними. — Сначала я думал: нужно просто тебя найти, и я все объясню. Все расскажу, и ты мне поверишь — ты же всегда мне верила, как никто, — наконец, заговорил он снова. — Но шло время. Тебя не было. И мне начало казаться, что я застыл, застыл, как в болоте, в этой своей жизни, не двигаясь ни назад, ни вперед. Я перестал пытаться заглушить эту пустоту физической болью — знаешь, когда тебя бьют, лучше не становится. И виски не помогает. Пустота просто внутри тебя. Всегда. Каждую секунду. Я закрывал глаза и загадывал — сейчас откроется дверь, и ты войдешь. Я бросался на телефон, как пес, которому кидали кость. Я… я грелся возле Киры… но её тепла не хватало. Я очень долго верил, что все наладится, Катя. Её трясло от каждого его слова. Андрей накинул ей на плечи пиджак — очень осторожно, стараясь не прикасаться. — Сначала я верил, что верну тебя. Потом — что смогу тебя пережить. Вылечусь. Вдруг проснусь однажды и пойму: свободен. Но нет. Этого не произошло. А они все говорили, что ты меня предала. Бросила в самое тяжелое время. Они кружили вокруг меня — эти лица — и говорили о тебе. Но они никогда не понимали, какое сокровище я получил. Еще тогда, когда ты работала, они не понимали тебя. И что именно я потерял. Я сам долго не понимал, Кать. — Зачем ты все это говоришь? Мне уже всё равно. — А не для того, чтобы вызвать у тебя сочувствие. Просто чтобы ты знала, как все на самом деле. — Это уже не имеет никакого значения. — Почему же ты так дрожишь? — Холодно. Он обнял её, и она сдалась, позволила себе ненадолго быть слабой, утром всё будет опять сложно. Она просто отдохнет от бесконечной войны с собой. Прислонилась спиной к его груди, накрыла его ладони своими пальцами. Даже потерлась макушкой о небритый подбородок. — Я так хотела, чтобы ты рассказал мне всё. — Я так надеялся, что ты никогда об этом не узнаешь. Сначала это было подло, а потом я забыл — про инструкции, про Зималетто и Никамоду. Я был в панике от той Кати — язвительной, холодной, жалящей. Я не понимал, что происходит, метался по Москве, как сумасшедший, преследовал тебя, как маньяк. Зорькину вон морду побил. А потом всё рухнуло. — Сильно они на тебя насели после Совета? — Всё было как в тумане, Кать. Как в ночном кошмаре. — Ты ненавидел меня? — Я сидел в каморке целыми днями и ждал тебя. — Андрей… — Не надо. Давай просто еще немного здесь постоим. Я всё понимаю, Кать. — Я не могу просто перешагнуть через инструкцию. Через тебя — выполняющего эту инструкцию. Я не могу. — Катя. — Я помню каждое слово. Каждое слово, — Катя выскользнула змейкой, из его рук, протянула пиджак. — И каждое слово убивает меня до сих пор. Меня… меня Коля ждет. — Да, конечно. Катя ушла, а Жданов остался. Коля спал в такси, а Катя плакала. Беззвучно. И от этих слез впервые за много месяцев становилось легче.