Позови меня тихо по имени

А внизу бесновалась весна. Широко раскинулась умытая дождем, блестящая, как новенькая, Москва. Светилась огнями, жила своей жизнью. А Катя куталась в плед, который принесли заботливые официанты, пила ромашковый чай, и ей было уютно, словно не находилась она на самой крыше дорогущего развлекательного центра, на открытой террасе ресторана, и словно не было вокруг чужих, ненужных людей. Андрей привез её сюда, как будто так и надо. Как будто подобные места созданы для таких, как Пушкарева. И, пожалуй, впервые он не оглядывался по сторонам в страхе встретить знакомых. Интересно, как бы он чувствовал себя, если бы она была все той же Катей — с косичками? — С косичками? — повторил Жданов мечтательно, и она поняла, что задала свой вопрос вслух — расслабилась. Это все плед виноват, не иначе. — С косичками так с косичками. Кать. Ну я, конечно, долго был идиотом, но это не значит, что остался таким навсегда. — И что это значит? — Значит, что все перемены в твоей внешности нужны тебе, а не мне. Ты стала увереннее в себе, и я рад этому. По крайней мере, не позволяешь с собой обращаться, ну как… — Как ты обращался? Вот тут она загнула, и сама это поняла. При всем своем эгоизме и некой поверхности Жданов все же ценил свою помощницу, несмотря ни на что. Как умел, так и ценил. — Ты не была такой язвительной раньше. — Не была. Говорить об этом не хотелось — ни ему, ни ей. Не здесь, не сейчас. Катя потянулась вперед и поставила чашку на столик. — Значит, господин Жданов, вы утверждаете, что перемены в моей внешности вам ни к чему. Возникает резонный вопрос — чего же вы от меня хотите? Это было кокетство, а Андрей не сразу его распознал. Непривычное, робкое, Катино кокетство, наука, которую она только осваивала. Он придвинулся ближе, внимательно наблюдая за ней, но Катя смотрела спокойно и немного лукаво, и он ответил, улыбаясь: — А можно узнать весь ассортимент, Екатерина Валерьевна? — Я могу вам повысить зарплату, Андрей Павлович, — насмешливо ответила она. — Зарплату? Бог с вами, Катенька. — Или увеличить ваши представительские… — Да что же вы все о деньгах да деньгах! — Неужели вы хотите карьерного роста? — Карьерного роста? — Жданов все-таки не выдержал, потянул за её стул, придвинул его ближе к себе — вместе с Катей. Она сначала пискнула, забыв, что кокетничает, а потом вдруг посмотрела в его глаза — совсем близко. Очень серьезно. Нет, подобные игры были не для его Катеньки, с облегчением понял он. Хватило с него словесных дуэлей, ведущих к одноразовому сексу. Здесь было всё иначе. А с Катей Пушкаревой с самого начала всё было иначе. Наверное, она прочитала в ждановских глазах что-то правильное, потому что вдруг прерывисто вздохнула и опустила взгляд. Помолчала. Потеребила бахрому пледа. Решалась. Он ждал. — Что это значит, что твоя личная жизнь кончилась в январе? — спросила шепотом, еле расслышал, но он и так знал, о чем будет вопрос. — Я ни с кем не спал, кроме тебя. После той ночи — в гостинице. — Это правда? — Катя, посмотри на меня! Она подняла взгляд — смущенный, полный неуверенной надежды. — Кать. Я подумал, что больше не буду врать — ни тебе, ни кому бы то ни было. От этого не становится легче. Она слабо улыбнулась, вспомнив, что это её собственные слова. — А себе я давно не вру… Прозрел внезапно! — Жданов взмахнул руками, и от узнаваемости этого жеста потянуло под ложечкой. — Екатерина Валерьевна, — торжественно объявил Жданов. — Я принял решение. — Вот как? — Я буду за тобой ухаживать! — Писать мне открытки и дарить игрушки? — уточнила она. — Неужели Роман Дмитриевич снова в доле? Андрей поморщился. — При чем здесь Малиновский, Катя? — громким эхом этот крик разнесся по террасе и, кажется, обрушился на Москву. — А вы умеете ухаживать за девушками без Романа Дмитриевича, Андрей Павлович? — спросила Катя. — Черт, — Андрей снял очки, устало протер лицо. — Это просто невыносимо. — Помнишь, давно… в самом начале, я говорила, что за все приходится платить? — тихо ответила Катя. — Опять этот бред! — раздраженный Жданов сорвался с места, прошелся по террасе. Стремительно вернулся к Кате, присел на корточки возле её стула, стиснул тонкие холодные руки. — Ну хорошо, предположим. Я лжец, подлец и сволочь. Я заслужил. Но за что приходится платить тебе, Катя? — На нас все смотрят, Андрей. — Да плевать на них, — закричал Жданов. — Пусть смотрят, Катя. — Мне… Я… — она попыталась вырвать руки, отвернуться, но Андрей держал её крепко. — Мне наказание за то, что посмела мечтать… — Прекрати, — оборвал её Жданов. Он выглядел таким взбешенным, что, казалось, вот-вот задохнется. — Сколько можно принижать себя? — Ну я попыталась один раз взлететь… — Ну хватит, — выдохнул он и отпустил её руки. Катя решила — что всё, она его довела и он сейчас уйдет, но вместо этого Жданов поднялся, склонился над Катей, обнял её за талию и притянул уже. — Кать, ну правда, хватит. Миллионы и триллионы «нет» — разных оттенков и интонаций укололи Кате нёбо. Миллионы и триллионы «нет» алыми буквами неслись перед её глазами. Сердце билось с такой силой, что сотрясало хрупкое тело. Но был запах — знакомый, родной ждановский запах. Она отравилась им однажды и навсегда — в ту далекую минуту, когда прижала к себе мужской пиджак. Этот запах. Он был наполнен и смыслом, и воспоминаниями, и чем-то очень горько-порочным, от него кровь вскипала в жилах и хотелось кричать — от того, насколько болезненно-ярким становился мир вокруг. Один поцелуй. Всего один. Честно-честно. Ну кому от этого станет хуже? Уж точно не ей, потому что хуже уже не бывает. И Жданов всем своим обострившимся хищным инстинктом уловил тот переломный момент, когда миллионы и триллионы разных «нет» канули в небытие. Он целовал её — на виду у всей Москвы, целовал и замирал от восторга и нежности. Он же забыл, как это — целовать Катю Пушкареву. Как будто держать в руках вселенную.