Позови меня тихо по имени

Жданов долго петлял по ночной Москве, и ему не хватало простора, скоростей, размаха. Выйти бы в чистое поле и закричать — громко. Но меньше четырех стен не бывает. Наверное, Кате тоже было тесно — там, в тишине её крохотной комнатки, среди старых кукол и пожелтевших фотографий, в царстве теней и прошлых обид. Андрею все время казалось, что он на самом пике своих эмоций, дальше только передоза, полопавшиеся сосуды, рваные нервы. Ему было так стыдно — когда он понял, что Катя знает, так плохо — что она не простит, так пусто — что она не вернется, и так страшно перед новой встречей. Да, черт возьми, он сходил с ума каждое утро, когда толкал двери своего бывшего кабинета, толкал осторожно, словно они из чистого горного хрусталя, будто не распахивал он их прежде с небрежной уверенностью в том, что все в этом мире создано для него и только для него. Бессмысленно метались по сухому стеклу дворники. Всё то, что еще несколько часов назад казалось невыносимо сильным, невыносимо острым — всё это сейчас ненужной шелухой шелестело под ногами. Как же можно жить после того, как ты целовал Катю Пушкареву? После того, как ты ощутил себя даже не богом — мужчиной. Всесильным, всемогущим, и водопады твоего упоения грохотали кипящей лавой в венах. Маленькая девочка в твоих руках — трепещущая, нежная, отважная девочка. Она не боится твоего гнева — никогда не боялась, не боится твоей страсти — отважно шагает навстречу, она дрожит и подчиняется, и ты понимаешь, что нет в этом мире силы более могущественной, чем тепло тонких пальцев на твоем лице. Как же ты жил без этого, Жданов? Почему ты вообще называл это жизнью? И как же ты будешь жить без этого дальше? Рассвет не торопился, медленно и методично раскрашивал небо. Андрей сидел в машине, откинувшись на сиденье, и барабанил пальцами по рулю. Бесполезно сейчас пытаться определить тот момент, когда все изменилось. Наверное, оно менялось ежесекундно — исподволь, понемногу. Когда она рассказывала о том, что не взяла деньги у Краевича, или раз за разом давала отпор Воропаеву, а может быть, на том памятном совещании, когда Жданов со свойственным ему джентльменством выставил Катю против Ветрова. Болезненно робкая, неловкая секретарша вдруг преобразилась в уверенного в себе профессионала, увлеченного, даже вдохновленного своим делом. Вот такую Катю Андрей тогда видел впервые, и его завораживала эта картина. Он небрежно наблюдал за её борьбой с его финансовым директором, привычно переругивался с Сашкой, язвил и очень старался выглядеть уверенно, как будто этот злополучный бизнес-план писала команда сильных специалистов, а не почти незнакомая девочка из кладовки — торопливо, почти на коленке, в невероятном темпе. Жданов хмыкнул и вышел из машины. Снял очки, протер лицо. Небо было почти светлым, нависало низко. Такая разная. Восторженная секретарша, трогательная, раздражающая своей готовностью служить. Впрочем, это раздражение длилось недолго — Пушкарева умела быть ненавязчивой, как воздух. Это был не тот род помощи, когда при случае потребуется вернуть долг. «А помнишь, я тебя тогда?..» Всё было иначе. Но ведь с Пушкаревой всё с самого начала было иначе. Умный, решительный помощник, который всегда прикроет, поможет, вытащит из неприятностей — и это тоже Катя Пушкарева. Катя с карандашом и калькулятором в руках. Такой хотелось верить. Не зря он снова и снова приходил к ней со своими сомнениями — ну не к Кире же! «Вы все делаете правильно, Андрей Павлович…» Знала бы ты… Влюбленная, наивная, честная женщина. Женщина в самом начале пути. Язвительная, чужая, холодная Катя Пушкарева. Несчастная, отчаявшаяся Катя — целующая его там, на террасе. Катя, которая так крепко хваталась за лацканы его пиджака, словно земля под её ногами ходила ходуном. И эти глаза! В них была такая жажда и такая тоска, и такая решительность! — Я не могу, Андрей… Не может она! Жданов нацепил очки, снова сел за руль, громко включил радио. Вспомнилось далекое: «Я… я не могу…» И свое решительное: «Я могу, Кать. Я могу». Он мог. Сделка была сомнительной, и они оба это знали. — Андрей Павлович, да Семенович в жизни не пойдет на такие условия! — Катя едва успевала за ним, на своих каблуках, в узкой юбке, а папка с документами так и норовила выскользнуть из рук, пока Жданов её не взял себе — с Пушкаревой всегда так. Не успеешь оглянуться, а она уже ползает по полу и бумажки собирает. — Спокойно, — Андрей развернулся, взлетели полы его пиджака, тяжелые руки гранитными глыбами стиснули плечи. — Ваша красота и ум, помноженные на мое обаяние — у Семеновича не останется шансов. Блефуем, Катенька, блефуем. — Но это надувательство! — Это бизнес, Кать… Екатерина Валерьевна. Прошу! Ресторан назывался «Штаны короля» и имел причудливый, безвкусный и, несомненно, дорогой интерьер. Протиснувшись мимо золоченных амуров, Катя остолбенела при виде нацеленного на неё рыцарского копья, на острие которого бесстыдно висел полосатый вязанный гульфик. — Сюда, Екатерина Валерьевна. Знакомьтесь — Сергей Сергеевич… Да, можно и просто… Переговоры неслись по накатанной. Жданов улыбался, излучал уверенность, Катя сыпала цифрами и вводила собеседника в состояние, близкое к зомбированности. И вдруг замерла, застыла, заморозилась, не договорив предложения. Андрей не сразу понял, даже испытал раздражение — ну вот нашла время! А потом проследил за её взглядом и разозлился еще больше — она неотрывно смотрела на молодого, довольно смазливого человека, мальчишку. Ну что она в нем нашла? Таких в Москве пруд пруди, хоть штабелями укладывай! Мальчишка поежился от такого взгляда, заозирался. — Пушкарева?! Катя вздрогнула — сильно, всем телом. Отвернулась. И Жданов вдруг все понял — по тому, как прищурились её глаза за стеклами очков, сжались губы. Он нащупал её руку на столе, сильно сжал. Заулыбался недоумевающему собеседнику, очень постарался не смотреть в ту сторону, где сидел его предшественник. Во всех смыслах этого слова. — Сергей Сергеевич, если вы посмотрите на эти расчеты… — Андрей Павлович, с такими процентами от прибыли я даже смотреть не буду! — Сергей Сергеевич, ну давайте рассуждать логически, — включилась Катя, и Жданов одобрительно погладил её ладонь большим пальцем. Гвозди бы делать из этих людей! Впрочем, Пушкаревы, кажется, из них и были сделаны. — Катя? — молодой человек уже стоял возле их столика, смотрел неуверенно и беспокойно, словно никак мог понять, Пушкарева это или её улучшенная сестра-близнец. — Вы что-то хотели? — любезно спросил Жданов. Катя подняла на Дениса глаза, и не было в её взгляде даже малейшего проблеска злости или обиды. — Мы знакомы? — очень ровно, очень рассеянно спросила она. — Простите, я вас не помню. От такого лицемерия у Жданова даже дух захватило. Он склонил голову и поцеловал её руку — в знак безмерного восхищения. Денис все еще выглядел озадаченным: Катя? Не Катя? — Простите мою невесту, — сказал ему Жданов весело. — Нелегко быть президентом модного дома — столько хлопот. К тому же у Катюши перед свадьбой голова кругом. А вы, наверное, учились вместе на экономфаке МГУ, да? Катя. Эта мысль была отчетливо написана на лице Дениса. Катя Пушкарева — вот такая вот, стильная, ухоженная, при женихе, да еще и президент к тому же. Да еще и модного дома. Пушкарева. Модного. Президент. Та самая Катя Пушкарева, из-за которой его жизнь дала крен. Вылет из универа, армия, а восстановиться потом так и не вышло. Он ненавидел её — тоскливыми армейскими ночами, ненавидел с такой силой, как можно ненавидеть только того, кому причинил много боли. А она… Она его даже не узнала. И ведет себя так, будто такие шикарные рестораны для неё самая обычная вещь. Обычнее не бывает. Денис растерянно кивнул, криво улыбнулся и отошел — все время оглядываясь. — Поздравляю вас, — заулыбался Семенович. — С помолвкой. Если Екатерина Валерьевна входит в семью, это дает определенные гарантии, что она и дальше будет руководить Зималетто. Ну давайте, что ли, посмотрим на ваши грабительские проценты… Андрей еще раз поцеловал руку Катерине — пользуясь случаем. Не будет же она протестовать во время переговоров? Или будет? Но Катя уже нырнула в мир цифр — спасительный, чудесный мир, где все так просто, где все так, как и должно быть. Её отпустило на улице — Катя вдруг покачнулась, беспомощно повисла на руке Андрея и запрокинула к нему побледневшее вдруг лицо: — Перед свадьбой голова кругом? — Я считаю, что все прошло удачно, — с излишней уверенностью воскликнул Жданов. — Со всех сторон. Она улыбнулась. — Отвезете меня в Зималетто? Я что-то не могу за руль. А Федор потом… — Конечно. Он бережно усадил её на сиденье, закрыл дверь. Глубоко вздохнул и сел на водительское место. — Андрей Павлович, не сжимайте так руль. Он вот-вот хрястнет у вас в руках. — Просто… Это же слизняк какой-то, Катя. — Слизняк? — Ну сразу видно, какого поля он ягода, — взорвался Жданов, — мажор! Мама-папенькин сынок! Самоуверенный болван! Эгоист! — Ну найдите мне пять отличий, Андрей Павлович! — Пять отличий? — Жданов остановил машину прямо на выезде со стоянки, и сзади тут же загудели. — Тебе нужно пять отличий? — огромная лапища легла на Катину шею, притянула к себе. — Я люблю тебя. Я хочу тебя. Я верю тебе. Я горжусь тобой. Я хочу быть с тобой — навсегда. Этих отличий тебе достаточно? Она вдруг обхватила руками его лицо — как раньше, как всегда это делала, стянула очки, прижалась лбом к его лбу. — Спасибо, — прошептала тихо, и его губы обласкало её дыхание. — За то, что держал меня за руку. Я бы сама ну никак. — Мне кажется, что ты сама справишься с чем угодно, — искренне сказал Жданов. — Я раньше и подумать не мог, сколько в тебе всего… Она оттолкнулась, вернула ему очки. — Поехали, Андрей Павлович, пока вам камнем фары не разбили. Сзади немилосердно сигналили и матерились.