Позови меня тихо по имени

Кира Воропаева не понимала слова «нет» и не умела проигрывать. Она не терпела поражений из-за веры в свою непобедимость, или вера в свою непобедимость появилась из-за отсутствия поражений, это было ведомо только психологам. Но факт оставался фактом: Кира Воропаева не понимала слова «нет» и не умела проигрывать. Умение вовремя отступить, чтобы потом совершить стремительное наступление было врожденным, и Кира частенько им пользовалась — особенно, когда дело касалось Андрюши Жданова. Андрюша Жданов — большой, капризный, чудесный ребенок, который ломает игрушки из-за своего жизнерадостного недомыслия, а не по злобе душевной. Как и все большие дети он хотел, чтобы окружающие жили мирно и счастливо, и искренне не понимал, что плохого в том, что он играет и чужими игрушками тоже. Возле Андрюши было светло и солнечно, и сам он был светлым и солнечным, пока… пока черным хищным пауком Катя Пушкарева не забралась к нему под кожу. Вторую неделю Жданов уже работал в этой каморке, и вторую неделю не спешил пасть на колени перед невестой. И Кира понимала, что нельзя так надолго затягивать тягостное молчание между ними, что с каждой секундой все больше паутины плетет свой паук — не найти Андрюше дорогу обратно, не выпутаться. Но сил идти и мириться с ним не было. Потому что она заранее знала все его ответы, и была не готова услышать их. Снова. Но ведь Кира Воропаева не понимала слова «нет» и не умела проигрывать. Мимо Тропинкиной — молча. В кабинет — без стука. И замерла на пороге. Картина была маслом. Пушкарева сидела за своим столом и читала какие-то документы. Читала — и молча передавала их солнечному мальчику Андрюше Жданову, как передают отсмотренные фотографии. Андрей сидел на стуле в очень свободной позе, и его очки валялись на столе, между документами, волосы падали на лоб, а пиджак небрежно валялся на кресле. Было между этими двумя что-то странно общее, уж лучше бы они банально целовались, чем вот так были рядом — как одно целое. Ну как будто на веранде собственного дома, а у их ног лежат большие лобастые собаки, а в песочнице играют дети. Киру передернуло. Лезет же в голову какая-то чушь! И взгляды вскинули одновременно и спросили с одинаковыми интонациями, с которыми говорят вежливые хозяева с незваными гостями: — Кира? — Кира Юрьевна? — Андрей, мне надо поговорить с тобой. Они переглянулись — и это было так откровенно, так неприлично! «Ну что же теперь с ней поделаешь, надо так надо» говорили эти переглядывания, и Кира стиснула пальцы, чтобы не начать кричать сразу, здесь же. — В конференц-зале или предпочитаешь мои апартаменты? — спросил Жданов. — А ты еще помнишь про кладовку? Я смотрю ты и здесь неплохо устроился. — Кира, мы работали! — в крик, сразу, без разгона, многолетняя практика. — Я вижу, над чем вы работали, — Кира включилась в скандал тоже сразу, тоже с готовностью. — Не кричите в моем кабинете, — тихо сказала Катя. И Андрюша — тот самый непобедимый Андрюша, который никогда, ни за что не признавал свою вину, а Кира его ловила на горячем, еще как ловила! — сразу успокоился, посмотрел на Пушкареву виновато и сказал торопливо: — Кира, пойдем в конференц-зал… И вот тогда Кира Воропаева поняла, что проиграла. В первый раз в жизни проиграла. Папа учил Катю Пушкареву тому, что подслушивать нехорошо. Но что делать, если громовые раскаты голоса Андрея и крики Киры разносятся, кажется, по всему Зималетто? Работать невозможно, мыслить здраво невозможно. Хочется спрятаться от этого всего. Катя встала и прошла в каморку. Села на свое бывшее рабочее место. Скандал чуть отдалился. Катя блаженно погладила руками по столешнице, положила голову на руки. Здесь пахло Ждановым, и валялись его ключи от машины, и мобильник, и документы, и это было самое невероятное из того, что могло с ней случиться. С ней случился Андрей Жданов. Катя смотрела сегодня на Дениса — во все глаза смотрела, пока не спохватилась и в руки себя не взяла, вернее, Жданов взял её за руку, и понимала пропасть, которая отделяла её первую любовь от единственной. Это она потом Андрею про разницу что-то ляпнула, но это скорее в отместку за нежданную свадьбу и по привычке говорить ему гадости. Андрей… он как стихия. Ураган. Ливень. Землетрясение. Денис… ну просто Денис. Мелкий пакостник. Как там Жданов его назвал? Слизняк. Стоило так переживать и мучиться — да Андрей его в пять минут в порошок стер, и даже не заметил этого. Как же быть мне с тобой, моя неловкая, ненужная, негасимая любовь? Что мне делать, если ты зовешь меня тихо по имени, и я готова на край света — семь чугунных башмаков истоптать, семь железных посохов изломать. Потому что нужна, потому что позвал. За тобой. Для тебя. Катя взяла в руки ключи от машин Андрея, зачем-то побренчала ими. Ты не мелочишься, Жданов. Страстно любишь, сильно бьешь. Кажется — не встать от твоего удара, никогда не подняться. Но я же тоже Пушкарева, не пыль на ветру… В конце концов, тварь я дрожащая или папа меня учил распускать сопли? Катя вздохнула и пошла к женсовету — за инвентарем. Когда Жданов вернулся в кабинет президента, Кати на месте уже не было. Он расстроился — мало ему Киры, так и у Кати рабочий день закончился! Постоял у её стола, потрогал ручку, которой она писала. Повздыхал. И пошел к себе собираться. На столе лежала открытка. Незнакомая. С каким-то сердечком и солнышком. Жданов удивился. Теперь он стал объектом страсти к эпистолярному жанру Малиновского? Андрей сел в кресло, некоторое время просто таращился на открытку. А потом увидел под ней выложенные в форме сердечка шоколадинки. Расхохотался. Открыл открытку и стало сразу не до смеха. «Андрей! Малиновский, несмотря ни на что, прав — когда на душе нет ничего или слишком много всего, то письменно рассказать об этом гораздо проще. Я люблю тебя. И всегда любила, даже когда любить было невозможно. Ты знаешь это. Я никогда не хотела тебе мстить, верь мне. Я была готова к Совету, и у меня был готов липовый отчет, и только города ваши стали последней каплей. Будь у меня хотя бы на пол-дня больше! Я бы успокоилась, я бы оставила все как есть. Просто уехала бы, и ты бы, наверное, уже женился на Кире, и все еще был президентом, и все бы у тебя было хорошо. Так мне казалось. Последние две недели перевернули мой мир снова. Ты перевернул мой мир снова, Андрей. Это постоянная близость к тебе — я все время слушаю, как ты двигаешься в своей каморке, как разговариваешь по телефону, как хлопаешь ящиками стола. Я сижу тихо, как мышка, и пытаюсь услышать твое дыхание. Ты все время говоришь, что любишь меня. Сегодня ты кричал это — Кире в лицо, кричал на все Зималетто. Ты любишь меня? Поверить в то, что это опять игра с неведомой мне целью — значит, потерять всякую веру. Я не могу жить без веры, Андрей. Мне нужно время, и твое терпение, я не смогу перепрыгнуть эту стену с разбегу, её придется разбирать по кирпичику. Тебе это нужно, Андрей? Ты готов? Потому что если ты не готов, проще оставить все, как есть. Милосерднее. Всегда твоя Катя.»