Позови меня тихо по имени

— Уйди, противный, я в печали! — Малиновский демонстративно от Жданова отвернулся и ноги на стол закинул. — И куда же ты меня переадресовываешь? — Андрей ноги Романа со стола сбросил, а сам уселся. — А к Зорькину! Ты же теперь с ним досуг проводишь, коварный! — Рома! — вскричал Жданов страстно. — Я тебя люблю! Это была минутная слабость! — А Кире Юрьевне вы те же слова говорили, — жеманно отверг его страсть Малиновский. — А сами того! К Зорькину! — К месье Зорькин! — Вот-вот. Всё у вас с французским акцентом. — Ромыч, не бухти. Вечер-то какой славный. Пойдем поужинаем, что ли. — А чего это ты, Жданов, такой довольный? — с подозрением спросил Малиновский. — У меня вот до сих пор сердце в пятках от щебетания Кирюши, и уши заложило. А ты порхаешь, смотрю, не хуже милковой бабОчки. — А ба-боч-ка крылышками бряк-бряк-бряк!.. — Я вижу! — Малиновский старательно зажмурился. — Я вижу! — Свет в конце туннеля? — Вижу, что во всем виновата женщина! — Ну не мужчина же, Ванга! — Я Нострадамус. — А чего тогда жмуришься? — Да чтоб твоей довольной рожи, Жданов, не видеть. — Грубый ты, Рома, — обиделся Жданов, — вот уйду — будешь знать. — Вот щас выгоню — будешь знать! — Катька, ну выгонишь ты меня, — покладисто согласился Коля, — только ума-то у тебя от этого не прибавится! Они лежали на полу в Катиной комнате — головами друг к другу, ногами в разные стороны. Жевали пирожки и разглядывали потолок. — Слушай, ну ты сам говорил, Жданов воот такой мужик. И что сейчас не так? — Нет в тебе, Пушкарева, женской гордости. — А по лбу? — А плакать к кому опять прибежишь? — Ну что же ты какой у меня оптимист-то, Коль! — А что же, Катька, твой расчудесный Жданов даже не позвонил тебе до сих пор? — Жданов, ты что, даже не позвонил ей до сих пор? Во дурак! — и Малиновский припал к горлышку бутылки с виски, проигнорировав стакан. — Да после таких открыток… ты с миллионом алых роз и серенадой… под балконом… черт, подай лимон! Жданов протянул ему тарелку. В уютном баре было тихо, и голос Романа разносился далеко. — Представляю, как Валерий Сергеевич меня этой самой серенадой да по шее, — усмехнулся Андрей. — Пушкаревых бояться — в лес не ходить. — Я действительно боюсь, Ромка. — Мне очень страшно, Коль. — А давай дядь Валере все расскажем — пусть Жданову страшно станет. — Кооооля, — Катя прижалась лбом к его плечу. — Я как подумаю о том, что он меня опять… обманет, предаст… Так сердце будто чья-то чужая ледяная рука перехватывает. И кружится всё кругом. — Сейчас-то уже что бояться! Ты уже свой выбор сделала, Катька. Ты ведь королееееева, ты имеешь праааааво на любой ход! — Ты не умеешь петь, Коля. — Цекало тоже. А поет. — Малиновский, не пой. — Это я от комплексов, Жданов. Не понимаю я величия твоих проблем — от собственного скудоумия, не иначе. — А вдруг я опять всё испорчу? Наворочу, накручу, а Кате и так досталось. — Товарищ, — зашептал Малиновский, — будем уходить огородами! — Иди ты. — Сам иди, — отрезал Роман. — К Пушкаревой своей ненаглядной. И про серенады подумай, подумай. — А если? — Ничего. Обойдется. Катюшка у нас девочка стойкая, она даже тебя, Жданов, вынесет. На плечах. Как санитарка с поля боя. — Ладно, Пушкарева. Хватит геройствовать. А то я тоже переживать начну, но в семье, как говорится, не без Жданова. — Коль! — Всё, Катерина Валерьевна! Соберитесь. Хотите, сыграем в монополию? — А давай. — Вот, давно бы так. Так, Пушкарева, обогатим немного «Никамоду»? — Только давай на этот раз интернет-брокера выбираю я. — А почему это ты… Они так увлеклись, что не услышали тихого стука в дверь. И голосов в прихожей не услышали. А обернулись только, когда Елена Александровна в комнату вошла. — Кать, — сказала растерянно. — Там к тебе… За её плечом стоял Жданов. Катя тут же увидела себя со стороны — в хвостике и пижаме, без косметики, в стареньких очках, да еще и с Колей почти в обнимку. Умеешь ты, Жданов, нужные ракурсы выбирать. — Кать, — сказал он. — Я сейчас уйду. Я просто хотел сказать, — Андрей помахал букетом, не придумал, что с ним делать, запихнул себе под мышку. — Я просто спасибо хотел сказать. За честность. Мне это очень важно. И очень нужно. И мы… мы завтра поговорим, да? — Да, — ответила она одними губами. — Извините, — сказал Жданов Елене Александровне. И ушел. — И цветы с собой унес, — озадачился Зорькин. — Вот ведь жлоб. Катька, ты чего рыдаешь? — Мне его жалко! Она сорвалась с места и прямо в тапочках выбежала в подъезд: — Андрей! Он взлетел вверх по ступенькам за несколько секунд, точно. Обхватил её голову руками, прижал к своему плечу. — Я такой идиот, Кать. Я такой идиот. — Ты, главное, не бойся. — Я совсем рехнулся… у меня крыша поехала, Кать. Я как твою открытку прочитал — так и тронулся. Боялся — вдруг это все неправда? Приду — а ты холодная. Королева. Икебана. — Кто? — Теперь все будет хорошо, Кать, — сказал Жданов. — Ты обещаешь? — Я обещаю. Она привстала на цыпочки, потянулась к нему, и Жданов собирался целовать её нежно, точно собирался, но нежно не получалось, а получалось почти грубо, потому что он так волновался, и до сих пор волнуется, и… черт побери, Катя, что ты делаешь. Как ты можешь делать такое со мной? И твои поцелуи — их же можно пить, как ключевую чистую воду, и невозможно насытиться, и невозможно остановиться. — Катя. Кать. Катенька. — Это еще что за Санта-Барбара? Луч света в темном подъезде из открытой двери квартиры Пушкаревых. Валерий Сергеевич как карающий серафим. — Кажется, нас лишат партбилета и выгонят из комсомола, — прошептал Жданов. Катя вздохнула.