Мы встретимся снова

Холод и сырость привели её в чувство. И жгучая боль. Разрывающая и спину, и грудь боль проникала в её тело всё глубже и глубже с каждым вдохом, но она боялась, что если пропустит хотя бы один, если сдастся под напором этой боли, то задохнётся. Отключится и больше никогда не придёт в себя. Сэм. Это имя молнией вспыхнуло в её мозгу, заставляя мысли и воспоминания набрать темп и сложиться в единую картину. Она должна подняться. Должна, пока не поздно. Должна, чтобы успеть… Согнувшиеся пальцы продавили податливую влажную землю, когда она попыталась подняться. Не вышло. И тогда она с протяжным стоном перекатилась на бок. Далёкие огоньки в темноте поплыли перед глазами, и со дна сознания постепенно поднималось понимание, что эти огоньки — дорожные фонари. А значит всё ещё вечер. Или уже ночь? А ещё — что они, фонари, на самом деле не так уж и далеко. Если конечно он собственноручно не оттащил её специально как можно дальше от трассы. Она никогда не увязала в болотной трясине, но именно так она себя сейчас чувствовала — будто пыталась вытащить себя из вязкой, густой массы, а острые коряги и кости предыдущих утопленников вонзались в её тело, удерживая в гибельной яме. Но она смогла всё это превозмочь — и боль, и животный страх, разбухшей опухолью засевший в голове. На онемевших ногах, цепляясь ладонями за склон, ведущий к дороге, и стирая в грязи джинсы на коленях, она выбралась под оранжевый свет фонарей и, шатаясь и щуря глаза, от чего ресницы почти слипались, поплелась навстречу стремительно приближающимся ярким глазницам того единственного автомобиля, что оказался в столь поздний час на этом участке шоссе номер 404 между Саванной и Атлантой.

***

15 марта 2002 года в доме Абрахама Форда зазвонил телефон. Звонок раздался в начале четвёртого ночи и заставил мужчину стремительно покинуть постель и даже не заметить, как разбуженная супруга едва ли не с мольбой пробормотала: «Неужели это не может подождать до утра?» Не теряя ни минуты, он быстро оделся, выскочил из дома и, сев в машину, устремился по дороге, ведущей из Атланты. Новость, которую ему сообщил ночной диспетчер их отдела, не терпела отлагательств. И эта новость относилась к той категории новостей, которые начальник целевой группы ДЖБР не мог перепоручить кому-то другому. Нет, он должен заняться этим лично. До городка под названием Дублин он добрался по пустым ночным дорогам всего за час, однако к тому времени, как он оказался в стерильно-белом просторном кабинете дежурного врача госпиталя Фэрвью Парк, хирурги всё ещё боролись за жизнь девушки. Помимо него и медсестры, встретившей его в приёмном отделении и приведшей сюда, в кабинете находились ещё трое. Сам дежурный врач — мужчина в белом халате, сорок-сорок пять лет, слишком часто поправляет очки в тонкой оправе. взволнован, но старается держаться. Далее — сотрудник дорожного патруля. Ещё совсем молодой парнишка с бледным худым лицом. Форд был готов поклясться, что сегодня ночью этот юнец увидел свой первый труп. И наконец Розита Эспиноза, его агент, прибывшая сюда немногим раньше. В паре с Уильямсом она занималась одним из подозреваемых в районе Огасты, а это как раз недалеко. Вот только с сегодняшнего дня эта нить их расследования, кажется, потеряла свою актуальность. Алекс Аллен, как сообщила ему ужасно расстроенная Эспиноза, не выезжал из своего клоповника целый день. А так как выжившая жертва не смогла бы протянуть с полученными ранениями так долго, то преступник, настоящий преступник, прошедшим вечером проезжал по шоссе 404, где и скинул своих жертв. На сей раз двое. Сёстры, как сообщил бледный полицейский подрагивающим голосом. Одной, младшей, уже было ничем не помочь, зато старшей повезло и она даже умудрилась добрести до дороги и остановить проезжающую мимо машину. И это со столькими-то ножевыми ранениями. Точное количество пока было неизвестно, но крови было много. — Всё заднее сидение у мужика залито, — сообщил патрульный, инспектор Джеймсон. Ещё одной отличительной чертой в сегодняшнем случае было то, что выжившая, в отличие от своей сестры, не получила «фирменных» порезов на лице. Абрахам думал об этом почти что всю дорогу сюда. Почему? Убийца просто не успел или была какая-то другая причина? — Свидетель был один? — прервал Абрахам Джеймсона. Находящийся под сильнейшим впечатлением от событий этой ночи, тот то и дело отходил от темы и скакал от одной временной точки к другой. — Да. Он сейчас с Трэвисом, моим напарником… где он там сейчас, док? Абрахам стиснул челюсти, но решил никак не комментировать подобную беспечность. Вместо этого метнул сердитый взгляд на Розиту, но та лишь поджала губы и дёрнула плечом, мол, сама только приехала. — Мы разместили мистера Новака в комнате ожидания для родственников больных, — неожиданно мягким тоном произнёс мужчина. — Он не хотел оставаться, но мы объяснили, что это необходимо до прибытия следователей. — Эспиноза, — Абрахам повернулся к женщине, которая тут же выпрямилась. — Возьмите показания у инспектора Джеймсона и отправляйтесь к месту происшествия. Туда уже направлен отряд наших специалистов. Инспектор, вас я попрошу ещё на какое-то время остаться, — на лице Джеймсона промелькнуло облегчение. — Док, проводите к свидетелю? — Что прикажете делать с Уильямсом, сэр? — обратилась агент Эспиноза к Абрахаму, прежде чем тот успел скрыться за дверью. — Мы снимаем слежку с Аллена или пусть остаётся пока в Блайте? На какую-то долю мгновения Форд замешкался, но затем произнёс: — Отзывай. Сейчас нам понадобятся все силы в другом месте.

***

Терренс Новак оказался низкорослым полноватым мужчиной. По документам ему было сорок семь, но, в отличие от дежурного доктора, который относился к той же возрастной категории, выглядел водитель зелёного понтиака, подобравшего раненую девушку, лет на шестьдесят. Поношенная одежда, о которой он явно не слишком заботился, судя по старым пятнам жира на клетчатой рубашке и серых штанах, недельная щетина и торчащие из-под старой кепки тонкие волосы, давно не видевшие шампуня. Кепка эта была когда-то красной, но яркий цвет давно вылинял, став пыльным. — Я уже тут битый час сижу, — раздражённо гаркнул Новак при появлении Форда. — У меня что, других дел нет? «Неприятный тип», — подумал Абрахам. Такие люди, как Терренс Новак, не любили таких людей, как Абрахам Форд. И даже таких, как инспектор Трэвис, который сидел у противоположной стенки со стаканчиком кофе в руке. И тем не менее этот человек не проехал мимо. Он подобрал несчастную, довёз её до патрульных, а затем доставил в больницу. Не суди книгу по обложке, как всегда напоминала ему матушка. Зри в корень, как учил его отец. Может быть Терренс Новак вовсе не проезжал мимо? Может быть он, сбросив первое тело, намеревался так же поступить и со вторым, но что-то ему помешало. Показавшаяся вдали фура или другая машина, например. А тут вдруг так некстати выяснилось, что вторая девушка ещё жива. И ему, запаниковавшему, не пришло в голову ничего лучше, чем подстроить всё так, будто он подобрал жертву только что? А тут так некстати подвернулись по пути патрульные. С другой стороны, продолжал цепочку размышлений Абрахам, пока они представлялись друг другу и занимали места (Новак — в мягком кресле, Трэвис — на стуле у окна, а сам Форд — на диване такого же мягкого кремового цвета, как и кресло), мужчина хоть и попадал под возрастную категорию, указанную профайлером, а именно — от тридцати до пятидесяти лет, слабо верилось, что он смог бы справиться с двумя взрослыми девушками. Кроме того, ещё один немаловажный факт — преступник должен был быть как минимум не отталкивающим внешне. Все предыдущие жертвы не оказывали перед смертью серьёзного сопротивления — под ногтями ничего, сами ногти целы, а у некоторых даже маникюр оставался идеальным. Токсикологический анализ тоже не обнаруживал в их организме следов наркотического воздействия. В ряде случаев имело место незначительное алкогольное опьянение, но в остальных — всё чисто. А это значило лишь одно — жертвы шли на контакт с убийцей добровольно. Он не вызывал никаких опасений. Скорее всего он был всё же достаточно молод и внешне привлекателен. Лично Абрахам полагал, что их кадр был ближе к границе тридцати, чем пятидесяти, однако не исключено, что это мог быть какой-нибудь опрятный и статного вида мужчина, приближающийся к полувековому юбилею своей жизни. И возможно даже, что при деньгах. Терренс Новак мало походил на того, к кому бы молодая девушка села в машину или с кем бы просто поддержала разговор — достаточно долгий, чтобы он увёл её куда-нибудь в тихое место, не встретив сопротивления. Дальнейшие показания — как Новака, так и патрульного — окончательно убедили в том, что этого человека они точно занесут в список свидетелей и не более. — Я ездил в Рокледж, за запчастями для своей второй машины, — начал мужчина, когда Абрахам записал данные инспектора и свидетеля. — Во сколько это было? — Да я уже всё рассказал этому! — возмутился Новак, зыркнув на патрульного. — Я вообще не понимаю, к чему всё это. Сначала мариновали меня тут три часа, теперь заставляете по кругу всё рассказывать. На каком основании? На самом деле никаких юридических оснований у них действительно не было. Мужчина мог отказаться от дачи показаний и просто взять и уехать дальше по своим делам. Однако в будущем это могло обернуться для него не слишком хорошо, и он это понимал, поэтому остался. Но не выразить недовольство не мог. — Дорожный патруль не занимается расследованием убийств, мистер Новак, — со всей сдержанностью, на которую был способен, пояснил Форд. «Однако то, что ты уже всё рассказал этим ребятам, хорошо. Позволит сопоставить версии и подловить на лжи», — между тем отметил про себя он. — Итак, в котором часу вы отправились в Рокледж? — Около девяти вечера. — Так поздно? Магазины уже закрыты. — Я покупал с рук, — Новак изо всех сил старался звучать невозмутимо, но из-за этой излишне напускной претенциозности из разряда «И что в этом такого?» возникали сомнения, что речь шла о чистой и честной сделке. — Хорошо. Продолжайте, пожалуйста. — Ну, приехал туда в половине десятого. Я тут, под Дублином живу, недалеко. Потом ещё встретился с парочкой друзей, мы посидели немного там… — он опять замялся и на несколько секунд отвёл глаза в сторону. — И я короче поехал обратно. В начале первого это было. Может четверть второго или как-то так. Еду я себе спокойно, и тут, почти сразу после съезда на Олд Ривер-роуд выскакивает эта дамочка. Едва успел по тормозам дать. Вся в крови, в грязи. Ну я, ясно дело, остановился, конечно. Бормотала она что-то, пыталась сказать, но не разобрать никак. Ну я, ясно дело, не дурак. Газеты читаю, телевизор смотрю. Да, деваха живая, лицо не изрезано, вокруг ни одной другой машины. Но чёрт их знает, может там где в поле стоит, спрятался этот, о ком вечно пишут. Суваться не стал в темень. У меня с собой ни фонаря, ни пушки, только из инструментов кой-чего. Ну я, значит, попытался воды ей дать, чтобы оклемалась хоть, в себя пришла, так она чуть не подавилась. Забулькало в горле, всё обратно полилось. И всё в кровавой слизи. Ну тут я окончательно и понял, что дело совсем плохо. В машину её засунул и погнал до Дублина. Хотел до госпиталя как можно скорее. Но до этого меня копы стопанули. Ещё главное и уселся потом ко мне на переднее, — буркнул Новак, вновь зыркнув в сторону патрульного, — будто это я её изрезал. А второй на машине следом поехал. — Откуда ж нам было знать, что это не вы Убийца с дороги? — заметил Трэвис. — Так стал бы я тогда так мчать с полумёртвой бабой в город? — возмутился Новак, фыркнув так, словно коп был полным идиотом и не понимал очевидного. — А как там на самом деле — куда мчал и зачем — нам-то почём было знать? — справедливо возразил мужчина в форме. — Господа! — резко осадил Абрахам зарождающуюся перепалку. — Мистер Новак, продолжайте, пожалуйста. — В общем, пока мы ехали сюда, она всё стонала и пыталась что-то сказать. Про какого-то Сэма всё повторяла, но я больше ничего не знаю. Когда мы приехали, тот второй убёг сразу. То ли с врачами, то ли ещё куда, не знаю. А меня посадили сюда и ещё этого, — очередной неприветливый взгляд в сторону инспектора Трэвиса, — потом приставили. Я ж не дурак, да. Давайте, это, чтоб без лишних заморочек… — впервые за всё время в интонации Новака послышалось тревожное волнение. — Скажите честно, я что ли теперь подозреваемый? Весёленькая история, конечно. Вот и помогай после этого… А вы бы лучше этого Сэма поискали… — Пока что мы просто беседуем с вами, как со свидетелем, мистер Новак, — Абрахам задумчиво уставился в свои бумаги, после чего обратился к патрульному. — Инспектор Трэвис, всё было так, как описал мистер Новак? С того момента, как вы встретились. — Так точно, сэр. В двенадцать тридцать один мы остановили мистера Новака за превышение скорости, после чего сопроводили его до больницы. Я сел в понтиак на тот случай, если этот человек пытался нас обмануть, а мой напарник, инспектор Джеймсон, последовал за нами. Перед этим мы передали информацию в наше отделение о том, что везём пострадавшую от рук предположительно Убийцы с дороги в Фэрвью Парк. Врачи, готовя девушку к операции, нашли при ней водительское удостоверение на имя Кимберли Эшленд. Выданы в Саванне. Ещё, пока её везли в реанимацию, девушка пришла в себя, — Трэвис, до этого почти что без запинки выдававший информацию, за что Абрахам был ему безмерно благодарен, особенно после сбивчивой речи его напарника, наконец-то сделал паузу и многозначительно посмотрел на Терренса Новака. — Сэм — это не он, а она. С ней была её сестра. Об этом Форд уже успел узнать от инспектора Джеймсона, поэтому данная информация была ему не нова, однако у патрульного нашлось ещё, что сообщить. — И да… — он немного замешкался, прежде чем выдать. — Кажется, на убийце были жёлтые ботинки. — Поясните? — Последнее, что Кимберли Эшленд сказала, прежде чем снова потеряла сознание, было: «Жёлтые ботинки… У него они жёлтые. Снова жёлтые». Абрахам невольно бросил взгляд вниз. На Терренсе Новаке были самые обычные чёрные ботинки. Подошва левого чуть отходила на носке. — И всё это время ты молчал?! — нарушил воцарившуюся тишину Новак, от которого не укрылся этот жест. Мужчина вскочил на ноги и подступил к тоже поднявшемуся со своего стула Трэвису. — Пока я тут сидел и голову ломал, повесят на меня тут убийство или нет ни за что ни про что, ты сидел тут и молчал! Что, весело было, а? Держать меня тут и мучить? — Не думаю, что вам бы стало спокойнее от известия о том, что жертв на самом деле две, — заметил Абрахам. Пока тот переваривал услышанное, Форд тоже поднялся на ноги. Уолш был прав. Мальчишка Граймса по уши в дерьме, но к их делу не имеет никакого отношения, потому что он уже как несколько дней под арестом. И вот они вновь лишились готового подозреваемого. Но на сей раз не остались ни с чем. У них была выжившая жертва и некто в жёлтых ботинках. Более идиотской ориентировки не придумаешь, но это уже лучше, чем ничего. Выжившая жертва и некто в жёлтых ботинках. Снова в жёлтых ботинках. А ещё, помимо этого, у них было охренеть как мало времени. Долго держать в секрете информацию о выжившей не выйдет. И если это спугнёт их маньяка — пиши пропало.

***

Он был хорошим сыном. Всегда. Он по-прежнему остаётся хорошим. Каждый раз он надевает свой лучший костюм-тройку — серые брюки, жилетка и пиджак на белую рубашку. Он обвязывает под ворот жёлтый галстук, который мамуля называет солнечным, а ему он цветом напоминает маргарин. Такой же тошнотворный. Мамочка любит жёлтый цвет. Её кровать застлана жёлтым пледом, а цветы, которые он ей каждый раз приносит, она ставит в жёлтую вазу, совсем полупрозрачную, так что зелёные крепкие стебли жёлтых роз видны сквозь стекло. На её слабых ногах — пушистые жёлтые тапочки. — Моё солнышко, — называет она его так, словно он до сих пор всё тот же маленький мальчик, которого она с улыбкой просила подождать «ещё совсем немножечко» в той тесной комнатушке, где хранились все эти платья — пёстрые, блестящие, воздушные. Подождать, пока мамочка закончит работать и они пойдут домой. Мама работала изо всех сил, чтобы у них была крыша над головой и еда на столе. Ведь с тех пор, как папа погиб во Вьетнаме, они остались совсем одни. Некому было им помочь. Мама работала изо всех сил. Он должен быть ей благодарен. И он был — как только появилась возможность, он тоже стал работать. Мамочка плакала от счастья. Он помнит слёзы в её глазах. Как она им гордилась. Так почему же каждый раз так тошно быть рядом? — Ах, прости меня, моё солнышко, — говорит она ему каждый раз, когда они видятся. Прижимает к своей груди и ласково гладит по волосам своими истончавшимися, покрытыми пигментными пятнами пальцами. Они уже давным-давно чисты и легки, но ему до сих пор чудится тяжесть массивных колец и отзвуки постукивающей друг о друга бижутерии. Она просит прощения за то, что не может встретить его как надо. За то, что он видит её в таком виде. За то, что она не в состоянии приехать сама. А он каждый раз надеется услышать, что она извинится за… Нет, он — хороший сын. Хороший сын, который благодарен своей матери. Никто из них не виноват — ни он, ни мамочка. Виноваты те, другие, но не они. Мамочка дала ему жизнь, она дала ему кров и заботу. И он отплачивает ей той же монетой. Мамочка его любит, а он любит её. Но он любит не только её. Он хочет любить не только её. Господь милосердный, как же много в нём любви. Он чувствует её, она его переполняет, но этой любви нет выхода наружу. Как бы он ни пытался, что бы ни предпринимал, всё неизменно упирается в глухую стену. Упиралось. До недавнего времени. — О, я помню эти улётные ботинки! Снова кого-то поженили? — Что? — он оторвался от своего стакана с колой, в который буквально несколько мгновений назад спешно уткнулся, чтобы девушка, не приведи Господь, не решила, что он за ней наблюдает. — Костюм, — она улыбнулась и принялась убирать с соседнего столика объедки, оставленные ушедшими людьми. — Четыре месяца назад вы в нём же заглянули к нам после свадьбы своих друзей. — А… — протянул он и, сделав небольшой глоток колы, добавил. — Ну да, точно. Да, снова свадьба. Он неловко рассмеялся, и она подхватила его смех, сгладив эту неловкость. Ни в тот раз, ни в этот ему не хватило смелости признаться, почему на самом деле он так вырядился. Но сейчас его это совершенно не волновало. Она запомнила. Одно это осознание того факта, что она запомнила, как он выглядел в их первую встречу, вскружило ему голову, и на один короткий миг ему и впрямь почудилось, будто за его спиной расправились огромные крылья. — Надеюсь, вы сюда пришли уже после второй свадьбы не потому, что на обеих плохо кормили, — пошутила девушка. Она уже собрала полный поднос и смахнула тряпкой крошки со столика, но уходить не спешила. Эта беседа была ей совсем не в тягость, а даже наоборот. И это было ещё одно приятное, окрыляющее осознание — каждый раз, когда он сюда заглядывал (а за последние четыре месяца это случалось часто — с тех пор, как он открыл для себя это место), она непременно уделяла ему несколько минут своего внимания. И ради этих минут он сюда и возвращался. — Потому что не представляю, что где-то могут кормить хуже, чем здесь, — тем временем продолжала она. Взгляд её карих глаз скользнул по недоеденному бургеру, томящемуся на красно-белой клетчатой салфетке в пластмассовой корзиночке рядом со стаканом колы. — Ой, простите, — она прикрыла свободной от подноса рукой рот, хихикнула в ладошку и, бросив опасливый взгляд в сторону стойки кассы, за которой скрывалась кухня, добавила уже тише. — Но если серьёзно, здесь и правда кошмарная еда. Он не знал, что на это ответить. Ещё секунду назад в голове выстроилась, кажется, целая тысяча вариантов, но вот, словно по щелчку пальцев, их сменила пустота. — А где не кошмарная? — всё-таки удалось ему выдавить из себя хоть что-то. — Есть одно местечко. На углу Аберкорн-стрит. — Недалеко. — Ага. Там умопомрачительные оладья. Вы любите оладья? — Да, — он чуть было не ляпнул про то, как ему нравились мамины оладьи по субботам, но вовремя прикусил язык. — Я тоже. — Так, значит… — мысли постепенно принимали прежний темп, и всё внутри перевернулось, когда в мозгу яркой искоркой вспыхнула догадка, но его опередили. — У меня смена до семи. Так что если у вас нет никаких других… — Эй, Кимберли! Где тебя опять носит? — донёсся со стороны кухни грубый мужской голос. — Опять с кем-то треплешься?! Бегом сюда, дай людям спокойно поесть. Вода из-под крана окатила его лицо. Что же он натворил. Холод и сырость привели его в чувство. И жгучая боль. Разъедающая глаза боль выступила слезами из самой глубины и прочертила по щекам дорожки, сливающиеся с оставшейся на коже водой из-под крана. Он принялся остервенело стирать эти следы рукавами, боясь, что если промедлит, то увидит в зеркале совсем чужое отражение, снова начнёт задыхаться, отключится и больше никогда не придёт в себя.