Разбей мои маски

      Время - это столь относительная и непонятная вещь: то оно торопится так, что за ним не уследить; то медленно капает, отчитывая каждую секунду твоей жизни. Вот и для Эррора время стало невероятно тягучим, а сутки, казалось, длились целую вечность. Так и прошёл примерно месяц, может и больше, может меньше… Граф этого не знал, он сбился со счёта ещё на второй неделе. Каждый божий день Инк посещал его, говорил, трогал, издевался… Это уже стало настолько привычным, что Ошибка уже перестал даже вздрагивать от ненавистного телесного контакта… Интересно, это распространяется только на наёмника, или дворянин полностью избавился от своей боязни? Самое интересное, что со временем чернильный стал намного бережнее относиться к своей жертве, стал намного осторожнее касаться, а в зрачках его появилось нечто, что не вписывается в его образ жестокого наёмного убийцы, что-то тёплое… Ласковое… Можно даже сказать, что Эррор почти перестал его шугаться и мог спокойно сидеть рядом и слушать мелодичный голос своего похитителя… Это почти идиллия.       Как бы там ни было, но и это хрупкое подобие идиллии было нарушено… Однажды проснувшись, граф почувствовал лёгкую слабость и недомогание, ему невероятно хотелось спать, в то время как есть не хотелось вообще. Никто, ни сам Эррор, ни Инк, не обратили на это внимания, списав всё на излишнюю усталость… Но на следующий день состояние графа заметно ухудшилось: он уже не мог нормально стоять и передвигаться по чердаку, а принимать пищу и вовсе отказался. Это немного насторожило Инка, но всё же это не его дело. Беспокойство появилось только в тот момент, когда Ошибка не смог даже приподнять черепа со старой перьевой подушки… Только в этот момент чернильный понял, что дела обстоят действительно серьёзно, и он может потерять свою «игрушку»… А игрушку ли уже?

***

      Эррор уже около трёх дней лежал в своей кровати, не имея возможности встать, ему ничего не оставалось, кроме как наблюдать за синицей, которой он дал кличку «Чив».       Люк снова открылся, впуская на чердак задумчивого Инка, что, не раздумывая, направился к своей жертве, что сейчас не в состоянии даже нормально посмотреть на него. Не сказав ни слова, наемник откинул старую тряпку, что служила графу одеялом, с ослабевшего скелета и бережно подхватил его на руки, осторожно прижимая к себе. — Что ты делаешь? — тихим голосом спросил Ошибка, но получил лишь молчание в ответ.       На удивление дворянина, художник спустился с чердака, и пока Эррор находился в состоянии глубокого шока, занёс его в одну из небольших, по мнению самого графа, комнат и уложил его на кровать с мягким матрасом. Конечно, он был не настолько мягким, как привык Ошибка, но это уже намного лучше, чем то, что было на чердаке.       Пока чернокостный ещё не успел осознать всё, что только что произошло, Инк лёгким движением рук скинул с него замызганную и уже порванную в некоторых местах ночную рубашку, отчего Эррор негромко вскрикнул и сжался, сильно смущаясь. — Ч-что нужно? Зачем?.. — чуть не плача говорил граф.       Инк устало выдохнул и уверенно посмотрел в глазницы мученика, в которых плескалось непонимание и стыд, ведь он сейчас лежит полностью обнажённый перед тем, кто уже не раз намекал на порочные связи. — Ваш страх вполне обоснован, но сейчас я не собираюсь делать с вашим телом что-то непростительное, — сказал чернильный, беря с небольшой тумбы ткань, сложенную в несколько раз.       Белая, слегка пожелтевшая от времени ткань оказалась довольно длинной ночной рубашкой, которую Инк, не задумываясь, натянул на тёмные кости, что манили его своей хрупкостью и невинностью, но он держался… Он ещё успеет исправить невинность своей жертвы, но сейчас, когда он не может сопротивляться, это слишком легко, слишком скучно.       Одежда оказалась велика Ошибке, что, в принципе, неудивительно, ведь она даже Инку была великовата… Впрочем, этот факт нисколько не ухудшал картину, так Эррор казался ещё меньше, ещё беззащитнее… настолько, что даже в чёрствой душе чернильного появилось сильное желание спрятать это чудо, защитить от всего этого грязного и порочного мира, чтобы весь этот смрад не смог омрачить блеск его зрачков.       Потреся черепом, дабы отогнать совершенно ненужные мысли, Инк ещё раз взглянул на свою жертву и, вздохнув, накрыл его одеялом, едва удержавшись от порыва оставить поцелуй на пожелтевшей от смущения скуле. — Зачем ты это делаешь? Не легче ли было оставить меня чахнуть на чердаке? — с горечью спросил граф, стыдливо отводя взгляд. — Ну уж нет. У меня на вас ещё много планов, — с усмешкой проговорил наёмник, отходя к двери. — Вскоре придёт знахарь. Советую вам отдохнуть, — сказал он, уже выходя и оставляя Ошибку наедине с его недоумением и смущением, ведь он только сейчас понял, что никогда и ни к кому не был так близок, как сегодня к тому, кого должен ненавидеть и презирать… Почему он не чувствует того, что должен?       Кое-как повернувшись на бок, «лицом» к стене, он стал вспоминать то ощущение, когда он оказался на сильных натруженных руках… Ему было… Приятно… Но почему? Почему он получал удовольствие от ненавистных прикосновений, тем более от него… Того, кто похитил… Запугал… Того, кто угрожал расправой над близкими… От жестокого наёмника, что наверняка прикончит его как только наиграется. — Почему? — спросил сам себя Ошибка, окончательно и бесповоротно запутавшись в себе.

Что за чувства овладели мной? Милый граф, украл покой. Но плох он. Мне известно впредь, Ему не позволю умереть.