Второе царство

      Священный ужин.       Эти короткие и тихие рыки звенят в голове, когда сидишь в одиночестве на дряхлом и старом диване в офисе, похожем на бывший отдел кадров. Заброшенный и древний, хотя едва ли прошло больше двадцати лет с того дня, как это место полностью оставили живые люди. Теперь же эти порушенные и обшарпанные стены наполнились жизнью, тяжелым дыханием и шепотом заблудших душ, изредка вырывающихся наружу, чтобы хотя бы этими звуками заполнить окружающую пустоту, давящую на всё. И когда ты остаешься с ней наедине — слышишь стук собственного сердца в унисон с быстрым и громким стуком сердца Зверя, обитающего глубоко внутри сознания, даже не общего, а твоего собственного. И ты знаешь, что он на тебя смотрит, проверяет, определяет, достоин ли ты того, чтобы занять место в его Орде и присоединиться к великому делу великого сверхсущества. Возможно, вам всем когда-то стоило читать меньше Ницше и других, чтобы в ваших мыслях не появилось и зачатка идей о высшем существе; возможно, вам и вовсе не стоило читать Священное Писание в детстве под истерии матери Кевина, чтобы некоторые не почерпнули мотивы религиозности во всем, что только можно к этому приписать. Возможно, Оруэлл сказал бы, что история сослагательных наклонений не терпит, и бесполезно рассуждать о том, чего никогда не происходило; однако только это сейчас может утешить тебя и отвлечь от того, что все с придыханием зовут священной пищей.       Ты ведь еще сохраняешь остатки разума, верно?       Мир сходит с ума. И поверить в это еще сложнее, чем отрицать истину, которую Зверь поведал вам, когда впервые показался у света, заслоняя своим существом всё пространство, и не давая даже одним глазом взглянуть на то, что происходит снаружи. Несколько дней назад ты приходил в себя со вкусом крови на зубах и языке, пытаясь не паниковать и взять всё под свой контроль в секунду, когда свет начал рассеваться по несуществующему помещению вашего воображения и метаться от личности к личности. Тебе было плохо, страшно и мерзко, но ты пытался взять себя в руки, закрыть глаза на то, как тело бьет изнутри, и успокоить девушку перед собой. Ты вообще много пытался и до этого, однако с каждым разом ощущал всё более горько, как это тебе не удалось. Что, старайся ты лучше, не погиб бы никто, и это ты выслеживал бы нежеланных личностей у света, а не был пойман девятилетним мальчиком через секунду после отправки сообщения доктору. Ты старался и ты проиграл.       Каждого из вас можно было бы назвать карикатурным. Очень уж ярко выраженным типом, с которого можно рисовать плоских и банальных героев для глупого кино, которое людям пытаются насильно засунуть в их головы. Вы все были странными, глупыми и слепыми, ведь по прошествии дней кажется, что звериное дыхание уже давно витало в голове, когда никто не замечал его, потому что не хотел. Было проще жить обычной жизнью: обслуживать животных, рисовать эскизы, представляя перед собой ненастоящих людей, которые будут в восторге от твоей работы. То немногое, что вас объединяло, очевидно было тщеславием и крайней степенью самоуверенности, что компенсировало совершенный недостаток этих качеств у Кевина. Ты был не лучше прочих. И теперь только тебе остается сидеть здесь, не зная даже, что вообще можно сделать в ситуации, когда писать некому, сдаваться жизненно опасно, а убежать и вовсе невозможно, потому что нет ни шанса улизнуть из этой черепушки, даже если пробить её насквозь чем-то острым.       Дэннис в последние дни молчалив. Ты знаешь, что он сейчас где-то неподалеку, даже если его не видно, стоит, должно быть, и в своей обыкновенной манере сверлит тебя холодным взглядом. Почему не вышвырнет из света? Ты не знаешь. Сложно сейчас вообще удивляться, когда многие из вас начинают отворачиваться от разума, переходя к полному и жесточайшему безумию, одержимости, лицемерной приверженности тому, чего просто боятся или не понимают. А Дэннис смотрит. Совершенно не радостно и победно, не желая унизить или позлорадствовать, однако ты соврешь сам себе, если скажешь, будто между вами витает хоть какое-то понимание. Это не так. И ты можешь даже повернуться в его сторону, чтобы снова наткнуться на холодную и непроницаемую стену, за которой сокрыто и заколочено сожаление. Тебе не нужно смотреть на него, чтобы узнать. Тебе не нужно даже предположить, чтобы быть уверенным. Всё просто прошло не так, как того ожидал? Идея священного ужина казалась менее мерзкой и чудовищной, пока в вашем общем горле не встала комом человечина? И это тебе, Дэннис, хотелось стать защитником Кевина? О Господи.       В ушах начинает неприятно звенеть, и тебе призрачно кажется, будто далеко, из-за какой-то тяжелой двери, раздается такой громкий и спокойный голос Патрисии, настойчиво зовущей Хэдвига, чтобы избавиться от ненужного у света гостя. Кажется, твоё время кончилось, приятель. И осознание этого мерзкое и безысходное настолько, что ты подрываешь с места, разворачиваешься в сторону грязных и запятнанных окон, преодолевая несколько шагов за секунду, как если бы ты сорвался с цепи. Тебе плохо, но еще больше ты зол, впиваешься взглядом в мутное отражение человека из окна. Этот человек — не ты, не Кевин, не Дэннис и вообще пока не кто-то конкретный, однако ты обращаешься лишь к одному: тому, кто слушает тебя и следит всё это время.       — Это всё твоя вина, слышишь! — у тебя презрение в хриплом голосе. Презрение и злоба, от которой могло бы мелко трясти изнутри, если бы силы были хоть на что-то.       И снова тишина.       Тебя опять победили. Выбили из света, утянув в омут собственных обособленных и темных мыслей, откуда более не видно ни комнаты, ни отражения, ни банально происходящего вокруг, потому что Хэдвиг на удивление умело всякий раз производит это унижение вновь и вновь. Дэнниса тоже нет здесь, ведь он остается пока у света, хотя тебе хочется надеяться, что его сгрызет мелкий, но докучающий червь совести и раскаяния. Потому что так нельзя, Дэннис. Так нельзя.

***

      Нельзя.       Барри не слышно уже неделю, и начинает казаться, что это ненормально. Раньше его присутствие и борьба были хотя бы знаком того, что они еще живы и едины, даже если порой не соглашаются друг с другом, однако тишина, повисающая в сознании, пугает. Молчат почти все, мечась в выборе оратора между незамолкающим Люком, у которого «всё схвачено, братва», и Патрисией, иметь дело с которой становится все страннее с каждым днём. Она определенно становится одержимой. Может часами витать где-то и рассказывать остальным всё, что ей поведал Зверь, приправляя это собственными историями о том, что грядет Революция, и сломленные отберут своё у тех, кто никогда не знал горя и лишений. Когда-то ему казалось это чистой правдой, после побега из убежища в зоопарке он снова начал сомневаться, однако же сейчас… невозможно игнорировать то, как она это говорит. Несмотря на косвенные угрозы и требования подчинения, ему сложно что-то поделать с самим собою, тянущимся к этой тлетворной идее бессознательно.       Зверь не даёт простых ответов и путей, как и Патрисия. Зверь призван защитить всех их, Кевина, и остальных сломленных от того, что этот мир может с ними сделать без жалости или зазрения совести. Все они должны возрадоваться тому, что им выпал шанс поучаствовать в этом священном событии. От одиночества и вечной серости вшивого завода мозг как будто хочет снова беспрекословно поверить в это, довериться Патрисии, у которой глаза горят преданным и вдохновленным огнём, которому отчасти можно даже позавидовать. И всё дальше и дальше отходит отчаянный и обвиняющий крик Барри в никуда и в то же время вполне личный и конкретный, уличающий Дэнниса во всём. Как будто ему это нравилось. Мужчина умеет отстраниться от всего, закрыть глаза на мнимую несправедливость или жестокость, ведь в этом мире нет ничего важней того, чтобы выжить и не дать сойти с ума Кевину или кому-то еще. Это вовсе не значит, что ему это даётся так легко, как мальчишке.       Хэдвиг говорит, что он просто завидует Патрисии. Хоть свет большую часть времени у Дэнниса, она все равно невидимой и удушающей рукой держит всё и всех у себя, в странном порыве создать здесь свою личную и изощренную семью.       «Доверься мне, Дэннис».       Поначалу она тоже была раздражена. Отдалилась от него в одну секунду, как будто метнулась вон от огня его сомнения, который на деле был лишь искрой. За это время все постепенно меняется. Дней десять прошло, и она снова выхаживает рядом с ним, поправляя на нём тёмную куртку мягко и очень интимно даже, из-за чего ощущается былая духовная близость между ними. Ему нравится чувствовать, что он один может помочь ей сейчас и сделать всё правильно, идеально, нравится такое внимание с её стороны и редкие, но участливые замечания о том, что ему стоит наконец поверить кому-то еще. Выйти из-за своих стен, идеально вычищенных, но бездушных, чтобы вместе с ней, с ними со всеми встать у истоков нового мира.       Он идеальный похититель для идеальных жертв.       Район не так далеко от зоопарка и промышленной зоны, но это даже удобно, учитывая, что Дэннис помнит здесь каждый закоулок и лужу, которую стоит обходить, чтобы не испачкать обувь и штаны. Он старательно избегает людных мест, полицейских машин и больших групп людей, чтобы никому из пьяной компании, например, не пришло в голову назвать его подозрительной личностью. Неизвестно как, но Патрисии удалось внушить ему своими пленяющими речами, что Зверю нужно еще немного сил, чтобы явить полную мощь миру. Что ему нужен еще один священный ужин. И как же повезло, что она не так давно проходила мимо каких-то курсов для развратных и беспечных нечестивых дев, что смогут стать идеальными кандидатками для следующего раза.       Рядом с этим место Зверь как будто истинно становится сильнее, активнее кидаясь из стороны в сторону в самых тёмных уголках сознания, желая плоти и крови грешных. Дэннис клянется, что чувствует это, отчего-то все больше и больше успокаиваясь от ощущения праведности и нужды в подобных методах ради общего блага. Если и правда получится. Он настолько устал долгие годы витать вдали от света, удовлетворяясь лишь собственным одиноким воображением, что тогда неожиданная компания Патрисии, приведшей с собой мальчишку, начала казаться воистину судьбоносной и священной. Она ведь приняла его до последней низкой мысли, помогла ему сдержать собственные страсти, познать себя самого, а после и почувствовать одним из первых едва различимую и далёкую жилу Зверя в их сознании, которая нуждалась в них. Нуждалась в Дэннисе тогда так же, как и сейчас. Поэтому невозможно отказаться и закрыть глаза на те чувства, которые возникают, когда становишься нужным кому-то.       Патрисия всегда говорила, что он склонен к паранойе, маниям и излишней подозрительности, добавляя при этом, что это не делает его хуже или несостоятельнее прочих. Это делает его идеальным для того, чтобы темными переулками идти параллельно двум девушкам, которые от сытной и счастливой жизни забывают о том, чтобы смотреть по сторонам и ждать подвоха. В нынешних обстоятельствах трудно достать вещество или наркотик, которые могли бы их усыпить, но мягкая рука Патрисии направляет его вперед к цели. К жертвам — но не его, а Зверя — беспечным, глупым, нечестивым. Кто бы знал, какой яд и наркотик слова той, кто всё это время вдохновлял Орду, и как просто даже в самые сильные минуты сомнений сделать то, что она просит. Тем более, если это ничто по сравнению с их целью.       Дэннис ненавидит насилие. Это въелось в сознание еще от Кевина, и кощунственным предательством кажется то, что приходится делать, однако вся его мизерная и увядающая долгие годы совесть молчит, когда девушки разделяются, чтобы разойтись по домам, видимо.

«Я верю в тебя, Дэннис, » — говорит Патрисия. «Это всё твоя вина, » — как через стенку шипит Барри, которого давно уже нет здесь.

***

      Пластиковые стяжки не шумят, но больно впиваются в кожу, что уже на подсознательном уровне вызывает чувство дискомфорта. Дэннис снова это чувствует, стоя у вновь похищенных девушек мрачной и отстраненной статуей. Каждый раз он как будто предает что-то очень и очень важное, даже если рядом воркует Патрисия или Хэдвиг радуется тому, что ему разрешили оставить наушники и плеер одной из похищенных, после чего остальные вещи были уничтожены где-то в том же затхлом переулке, где была угнана машина.       Они не шевелятся сейчас. Невозможно рассчитать, когда придут в себя, потому что удушающие захваты работают для каждого слишком индивидуально, чтобы прикидывать. Дэнниса внутри потряхивает от воспоминаний об этом и мысли о том, что прошлое похищение было много чище и гуманнее. Ведь куда лучше отрубиться в знакомой машине среди приятелей, чем беззвучно орать в похитителя, пока из тебя хладнокровно пытаются вытянуть осознанность и возможность сопротивляться. Куда лучше иметь свою комнату, а не быть пригвожденным к ржавой железке стяжками без возможности особо пошевелиться и сдвинуться куда-то с места. Не мерзко ли это, Дэннис? Однако Дэннис молчит и не отвечает даже на собственные вопросы, лишь пусто и бессмысленно перед собой глядя, всё еще не понимая, зачем это сделал снова. Выполнил всю грязную работу, усиленно убеждая всех, что ему глубоко наплевать на то, что происходит. В этот раз ему даже не хочется, чтобы одна из них или обе даже оголились, проходясь кожей по его плоти плавными и развратными движениями, достойными таких нечестивых девиц. В этот раз он слишком устал от себя самого, чтобы подумать хоть о чем-то.       «Мисс Патрисия, ну можно мне на свет? Пожалуйста-пожалуйста, » — Хэдвиг ноет, потому что ему хочется послушать музыку и познакомиться с новым священным ужином, хотя на последнее ему говорят, что в этот раз нельзя с ними общаться. Говорить с ними и хоть что-то узнавать, потому что заброшенный завод это не защищенный и укрепленный подвал: отсюда сбежать куда проще, учитывая то, что никто из них не знает этого места наизусть.       «Только позови меня, когда они придут в себя. Ты очень нам поможешь, Хэдвиг».       Сейчас мужчина спокойно уступает свет мальчику, игнорируя, как у него все сжимается внутри, когда тот будто нарочно в первую секунду заваливается на грязный пол, чтобы разобраться с плеером и музыкой. Конечно, это сейчас большая из проблем, Дэннис, что же еще.       — Разве не чудесно, когда у детей есть увлечения? — она протягивает это довольно, вовсю влезая в его личное пространство в сознании, стоя где-то позади и наверняка смотря несколько мечтательно и притворно-сладко, что не было обманом лично не для него или для других людей. Таковы были её манеры: идеально выверенные и отточенные с годами, словно всё это время её растила школа благородных девиц. Выросших и преданным идеям Зверя девиц, мечтающих накормить каждого смертника сэндвичем с арахисовым маслом.       — Нужно найти ему здесь занятия, чтобы он не тратил слишком много времени на девушек. Чтобы не было, как в прошлый раз, — если бы Дэннис мог, то наверняка уткнулся бы лбом в руку, чтобы не нервничать и привести себя в обыкновенное состояние спокойствия. Ему снова вспомнилось про прошлый раз.       Он купил даже газет, где довольно широко освещалось громкое дело похитителя и убийцы юных школьниц. Там можно прочесть лишь красноречивые заявления полиции, экспертов и бывших его коллег из зоопарка, которые неприкрыто и бессовестно приукрашивали истину и лгали. Заявляли, что Кевин всегда был очень странным, нелюдимым и они давным-давно подозревали его в самых мерзких делах, так как чувствовали подвох. Обыкновенно Дэннис разводит этой бесполезной бумагой огонь, однако как-то раз её вынула из только разожженного котла Патрисия, долго вчитываясь в строчки, после печально заявляя: «Они все поплатятся за то, что делают с такими, как мы». За каждую ложь, каждый удар или издевательство они троекратно получат от того, кто полноценно сможет дать отпор и отомстить.       — Только ли ему стоит учиться на своих ошибках, милый? Всем нам, — она отвлекает его. Создается ощущение, что женщина просто разбрасывает повсюду дурман, заставляющий кивать на каждое её слово и соглашаться, однако здесь сложно и бессмысленно спорить. Лучше уж постараться вернуться к их прежним отношениям и мнениям, а не расширять и без того немалое сомнение в собственной душе, которое гасится, но гасится очень неохотно и медленно.       — Она не дала никаких показаний. Сказала только, что выстрелила в Зверя, как будто хотела, чтобы все думали о нашей смерти, — Дэннис высказывает одну из своих мыслей, которая не давала ему покоя уже который день. Могла ли эта девочка сделать это специально, в надежде, что от них отстанут и забудут после нескольких месяцев напряженного следствия? В надежде, что кто-то сможет усмирить Зверя и прекратить его крестовый поход? Или же…       — Кто же напишет все показания в газетах, о… — Патрисия делает неопределенный жест рукой. Делает его в их общем воображении, на манер «забудь», только более деликатно и дружески, будто ей не все равно на то, что он думает. — Нам не стоит переживать, Дэннис. Пусть нечестивых у нас две, а не двенадцать, но этого почти достаточно для того, чтобы Зверь насытился перед началом нашей Революции.       — Почти?       — Почти, милый, почти.