Второе царство

      Он видит его собственными глазами, отсчитывая минуты в одиноком ожидании чего-то. Это по-настоящему странное и непонятное явление, подобное сну: Дэнниса окружает непроглядная тьма и спутанные мысли, мешающие ему собраться с силами и сделать хоть что-то, чтобы выбраться из своего иллюзорного заточения. Сбежать с каторги, которая не защищена и не обозначена никак даже. Просто есть. Он стал нежелательным, однако Барри не хватило дурости, милосердия или жестокости просто отключить его от всего мира, заставив потерять месяцы, годы или целую жизнь: его лишь отлучили, сослав в самые глубинные и тёмные углы их подсознания, где его окружает молчаливое ничто. И в этой пустоте однажды ему является Зверь. Мужчина будет помнить этот миг каждую минуту, когда только сможет помнить, и всякий раз будет повторять себе, сколь их цель праведна и священа, если вдруг едкие сомнения заставят его замолчать на секунду после вопроса нечестивых дев или собственной сгнившей совести.       Дэннис видит Зверя.       Не осознавая того, что пред ним. Лишь созерцая великое существо, обратившее на него внимание в коридорах сознания Кевина и их общих идей, сливающихся порой в единое нечто, из которого невозможно отсеять себя самого. Это можно было ощутить особо остро годами ранее, пока его не изгнали вон от света, когда практически любое действие Барри или Джейд на свету для него было подобным собственному. Тогда он чувствовал то, чего они касались, мог почти в унисон едва двигать губами, когда они говорили, или же смотреть на мир их глазами, когда они видели. Доверие к нему прервалось резко и хлестко, из-за чего — сколько? — месяцы или годы приходится слоняться по этим пугающе пустым местам, куда лишь изредка долетают призраки бушующей жизни. Именно в этом промерзлом и отстраненном месте он впервые созерцает Зверя, молчащего и взирающего на Дэнниса из тени, подобно хищнику, определяющему, кто пред ним находится: друг или враг. И нельзя назвать момента более блаженного чем тот, когда мужчина поднимает к Нему свою руку одновременно с Ним же, почти касаясь собственными пальцами его, напоминающих длинные и мощные конечности чего-то за гранью человеческого понимания. Они почти касаются друг друга сейчас. Сейчас, когда Зверь резко разворачивает голову на шум, которого как будто не было, и снова удаляется в свою тень, логово подсознания, выхода из которого почти не было.       Сейчас Дэннис не осознает до конца, кто только что был перед ним, однако сердце его существа уже бьется быстрее, а в голове появляется осознание всей важности момента. То чувство, когда холодок пробегает по спине, хотя ты еще не можешь сказать, почему. Не можешь уцепить ту мысль, которая подвела тебя к подобному возвышенному и ожидающему состоянию. Мужчине отчего-то не кажется, что это сон или безумие. Он ощущает невиданную ранее приподнятость, как если бы в это сырое и затхлое место дунул свежий ветер перемен, вольно гуляющий по коже. Что есть это? Неужели это Он сам пришел к нему сейчас? В будущем Дэннис скажет, что был полно раздавлен в тот момент и покинут, однако Зверь протянул ему свою длань и позволил узреть истину, которую не доверил почти никому. Доверил Дэннису. Он избирает его в этот миг, когда только замечает потерянную и сломленную душу, несгибаемо стоящую на ногах, готовую творить поистине великие дела, достойные праведных целей, и верящую в величие сломленных.       А после Дэннис встречает её.       Вышагивающую даже здесь легко и так жестко в одно время, будто точно знает, к кому идет и зачем. Вместе с ней, поодаль, мальчик, которого мужчина видел раньше очень редко, и не подозревая пока о том, на что же способно это порождение их совместной жизни и опыта, смотрящее на мир вечно открыто и по-детски невинно. Патрисия же была иной. Несмотря на теплый взгляд и располагающее к себе лицо, невозможно предугадать ход её мыслей и невозможно сказать, когда же женщина стала той, кем является сейчас. Они уже были знакомы давно, поверхностно. Всё это сопровождалось вежливыми кивками и не менее вежливыми и короткими беседами, из которых можно было мало почерпнуть: Дэннис часто был у света, пытался общаться с Барри и обуздать собственных демонов, из раза в раз, поэтому у него попусту не было времени на что-то еще, отличное от ежедневных обязанностей. Не нужно же было глубоко и полно знать каждого из тех, кого защищаешь и оберегаешь от мира. Тем неожиданнее было однажды нарваться на беседу с ней, которую можно было бы назвать судьбоносной. Как же давно это было…       — Дэннис, ты здесь, — она говорит, хотя её голос едва слышен в пустынном полумраке.       — Воу, мисс Патрисия. Мисс Патрисия, он и правда тут, — голос ребенка слышен еще хуже, словно здесь пустили помехи или закрыли мужчине голову дешевыми и шумящими наушниками. Каждая фраза отдается эхом, гудит, разливается на бесконечно далекое расстояние вплоть до света, хотя едва ли их слышно там на самом деле.       Она легко улыбается. Довольно. Победно. Дэннис отчего-то не искал встречи с ней, когда попал в немилость, несмотря на то, что Патрисию заклеймили «нежелательной» куда ранее, и он мог бы скрасить своё одиночество здесь её компанией. Однако она всегда чувствовалась странно. Должно быть, так выглядят истинные религиозные фанатики, когда твердят про глас божий и людское предназначение, а ты слушаешь, веришь даже в это, одновременно страшась их беспрекословной вере да блеску в глазах и восхищаясь этим же. Она была самозабвенна. Она была невероятна в манерах своих и том, как могла найти объяснение всему, что только с ними случалось, поставив это на путь собственной идеологии, что постепенно передалась и ему.       Патрисия смогла дословно описать чувства Дэнниса и показать ему, что он не одинок в своих убеждениях. И именно Патрисия открыла ему Зверя и Его силу, к которой нужно было прислушаться, чтобы поверить. Зверь есть. Зверь есть и явился ему, тому, кто внимал и верил, ожидая момента, когда все его лишения стократ оправдаются в будущем.       — Ты видел Его? — вопрошает она, приближаясь на расстояние вытянутой руки. Ему даже передается её состояние. Эйфория. Чувство победы от того, что всё это время не зря верил в то, что иные называли недостойной чушью и опасными мыслями. Дэннис кивает ей. Кивает, понимая, что каждый его поступок отныне оправдан. Они не зря отделились от других, создав раскол внутри сознания, потому что… — Мы были правы, Дэннис, видишь? Мы были правы всё это время.       Они были правы. И Зверь теперь желает от них доказательства их веры. Действий.

***

      — Меня зовут доктор Элис Стэйпл. Я психиатр. Это гипнотический свет, эм…       — Дэннис, — у него сложены руки на груди и напряжено тело, готовое в любой момент броситься на женщину, если та вдруг будет опасна им. Даже если рациональная часть мозга понимает, что самое главное здесь совершенно иное, стоящее у неё за спиной и имеющее возможность вывести Зверя из строя в любой момент. Тот не столь всесилен.       Мужчина уже долгое время думает об этом, гоняя одну и ту же мысль по кругу и концентрируясь на ней так, что окружающий мир и больница становятся чуть менее важными. Не всесилен. Некто в дождевом плаще — Дэннис видел его со стороны во время борьбы со Зверем, и чувствовал, что последнему непросто противостоять незнакомцу. Ему приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не уступить своему противнику, приходилось извиваться и рычать от злости и раздражения, ведь Он тоже не ожидал того, что найдется способная сравниться с Ним сила. Священный ужин был упущен. Четыре похищенные и прикованные Дэннисом девушки, которых мужчина видеть не хотел, ощущая всякий раз опустошение души от их вида, из-за чего пришлось передать контроль над делом Патрисии и Хэдвигу. Остальным они тогда не доверяли.       — Очень приятно, Дэннис. Вы под наблюдением. Если вдруг агрессивная личность выйдет наружу — стробоскоп автоматически включится и выведет на свет другую личность.       Зверь непобедим, говорила она. Зверь всесилен и могуч, несгибаем. Теперь же другие люди твердят обратное, утверждая, что свет сможет остановить его; теперь появляются те, кто и вовсе готов встать против Его величия и не проигрывать. «Зверь бы победил, Дэннис…»       — Кто это был? Он не уступал Зверю, — он перебивает сразу и доктора, и Патрисию, прижимая руки еще ближе к себе, чтобы хоть этим жестом отвлечься от пагубных идей. Ничего еще не было доказано, несмотря на то, что две женщины, его окружающие, твердили о диаметрально противоположном: одна пророчила полное поражение всех нечестивых, другая же утверждала, что здешние стены смогут сдержать любого, кто только пошатнет спокойствие этого места.       «О, как она лжива, Дэннис, » — Патрисия очень часто называет его по имени. Доверительно. Кладет руку на его напряженное плечо, чтобы показать их неодиночество в четырех стенах и вселить надежду на свободу и чудесное освобождение. Всё бы хорошо, вот только теперь в сознании не тихо и спокойно. Теперь уже сложно сосредоточиться на себе или окружающем мире, ведь свет, которым их ослепили, вывел наружу всех, кого Орда отправила в изгнание. Можно поклясться, что в отдалении слышен голос Барри, собирающий вокруг себя всех возмущенных и недовольных, как будто те желали затеять войну в одной голове и одном сознании. Они должны были быть семьей и опорой друг другу, однако сейчас меж ними витает раскол. И Барри с Дэннисом теперь стоят по разные стороны баррикад, что вот-вот сорвутся с места и столкнутся друг с другом в жестокой битве.       — Человек, о котором говорит весь город. Единственный, кто выжил, при крушении того злополучного поезда.       Патрисия усмехается. Можно даже в физическом мире ощутить ветерок, коснувшийся его шеи в момент слов этой Элис Стэйпл. В этой дамочке чувствуется подвох, однако женщина рядом говорит, что это очередная паранойя, и подвох есть лишь в том, что она не верит им. Никто никогда не верил. Сначала эти люди игнорировали их особенности, избранность Кевина и каждого их них, теперь же они признают часть их заслуг, но считают сумасшедшими лишь за то, чего не ведают. «Они слепцы, не знающие ни мира, ни войн. Они недостойны нас, слабы… Мы должны явить им Зверя, Он жаждет растерзать каждого из них и поведать о своём величии».       Новые жертвы. Опять.       Дэннис лишь хмурится и молчит, скидывая чёрную куртку, выданную им кем-то и когда-то, чтобы пленник не заболел, видимо. «Это они пленники сами себя и своего слабого мира. Мы покинем их сейчас же и покажем, что нельзя с нами так обходиться». Он кидает куртку куда-то очень далеко, как будто бросает вызов всему вокруг, и расправляет и без того идеально ровную спину. Доктор перед ним ничего не понимает и озабоченно стоит, приоткрыв рот, однако подобное поведение уже стало привычным для тех, кто не ведает истины. Мужчина сейчас похож на того фанатика, что видел в Патрисии всё это время, поэтому какой-то его части мерзко от этого. «Однако другого пути нет, ты знаешь. Он очень зол на них. Он готов». Последнее не стоило и говорить: мощь Зверя ощущается уже сейчас, ведь мышцы наливаются кровью, а тело пронзает боль и секундная слабость, заставляющая Дэнниса припасть на колено и опустить голову в пол, встречая Его приход в полной темноте зажмуренных глаз.       Они выберутся отсюда, безусловно. Ведь Патрисия говорит, что ничто нельзя противопоставить Зверю, и что для них возможно всё.       Барри говорит, что они безумны, виновны, и почему-то его голос звучит даже ближе и четче того дурмана, что исходит от женщины.

***

Он подходит к доктору сзади, переполненный печалью и разочарованием, когда видит её дрожащий силуэт и чувствует в воздухе животный ужас, исходящий от неё. Она не понимает. Все видят в ней опору для Кевина и каждого из них, и даже сам Дэннис решил довериться этой женщине, несмотря на слова Патрисии; вот его предают вновь, разбивая надежды о холодный каменный пол. «Я же говорила тебе, что несломленные никогда не смогут понять нас, понять Его. Порой ты поражаешь меня своей наивностью».       — Прошу, помогите, — звучит плаксивый и отчаянный голос, на который Патрисия лишь хмыкает, вновь возвращаясь к тому, как слабы эти нечестивые девицы, которые ломаются при любой трудности и не хотят принимать великую судьбу. Они эгоистичны, порочны. Не готовы жертвовать хоть чем-то в отличие от них: Дэнниса, Патрисии, Зверя и даже других —, ибо выше каждой жизни и комфорта всегда стояло общее благополучие и Кевин. Мужчина верит в то, что делает сейчас, захлопывая дверь и успевая увидеть полные страха и бездонной пустоты глаза девушки в мелкую щель.       Он хватает доктора за плечи, вжимая её спиной в дверь и смотря практически отчаянно в покрытое морщинами лицо. Он всё еще надеется, что она поймет. Хотя бы попытается, ведь в какой-то момент его топили буквально собственные сомнения, из которых его спасала лишь Патрисия своим демоническим и ангельским голосом. Как будто звала его к свету. Даже сейчас женщина твердит, что бесполезно старушке хоть что-то объяснять, однако же Дэннис хочет, чуть ли не пытается вдолбить ей в голову истину, не желая применять усыпляющее вещество в кармане.       — Им никогда не реализовать весь потенциал, — говорит он слова Патрисии под сдержанные всхипы доктора, что смотрит на него с ужасом и глубоким разочарованием, словно перед ней стоит настоящий монстр. Почему? — Они бесполезны, — давит из себя, поджимая губы, чтобы не начать вдруг более эмоциональную речь от ужасной усталости и сдавленного внутреннего протеста против своих слов. Это и его мысли тоже. Его. Его убеждения и его вера, которую ничто не пошатнет.       — Послушай меня, Дэннис. Я… виновата во всём. Стоило понять раньше, на что ты способен и насколько ты силён, — у него всё опускается от этих слов, холодеет. Эта женщина была единственной, кто верил им и пыталась помочь, но сейчас в её взгляде не видно ни капли понимания. Мужчина тонет в этом, задыхается, снова бессмысленно бросаясь её разубеждать последний раз, хотя знает, что любая попытка будет обречена на провал. «Это так бесполезно».       — Патрисия сказала, что вас не слушают, но мы заставим мир понять.       — Дэннис… это ужасный поступок. Те юные девушки страдают, — это как ржавым гвоздем по стеклу, или пятном краски по идеально выглаженной белой рубашке. После этого его сердце начинает беспокойно биться и замирать, бросая его в странное подобие болезненного холода и духоты, из-за которой приходится дышать более порывисто и глубоко, что аж ноздри напрягаются и движутся в унисон с его вдохами. Это больно. Слышать подобное от неё и от Барри, который говорил то же самое: говорил, что они причиняют боль и страдание людям, являясь существами не лучше матери Кевина и других, ломающих чужие жизни. Это больно. С осознанием подобного продолжать и верить в то, что несломленные перед ними — лишь тушки, которые нужно скармливать живьем и до последней капли крови тому, кто призван очистить мир. Лишь туши. Мясо. Мясо, источающее страх и чернеющее внутри, из-за чего его вкус портится и приобретает ноты отчаяния, — и ты нарушил закон. Я не позволю тебе их мучить, — его передергивает. Мучить. «Разве мучением является роль избранных, священного ужина? Они должны быть горды, что оказались достойными такой чести». — Ты должен их отпустить. Эта личность чудовище.       Он должен защитить Кевина и тех, кто будет страдать так же.       По глазам доктора снова пробегает явственная мысль, о том, что чудовищем она считает Дэнниса, а не Зверя, в которого не верит. От одного вдоха мужчина успокаивается вновь, заталкивая все свои чувства и сомнения подальше, чтобы произнести холодным и отстраненным голосом:       — Мне жаль, что вы так думаете.       — Попытайся понять, он появился, когда ты… — «Хватит».       Патрисия выходит из себя, буквально схватив его за руку и запустив её в карман брюк, чтобы мгновеньем позже уже распылить снотворную жидкость доктору в лицо. Дэннис подхватывает её, обреченно прижимая к себе, словно нуждается в помощи этого тела без сознания сейчас. Он ощущает, что у него трясется не только все внутри, но и подрагивают брови: лицо вообще на секунды теряет былую каменную сосредоточенность, обнажая его истинное состояние, которое было далёким от уверенной и преданной Патрисии. Это так сложно. Продолжать держать себя в руках, держать доктора и хладнокровно запирать дверь на щеколду вновь, чтобы позже Зверь ворвался сюда и получил свой заслуженный ужин.       Ему очень жаль за всё это.       Он уже опаздывает, однако после всего направляется в общую комнату, чтобы оставить баллончик с газом на своем месте и не нести его с собой в депо. Дэннис сосредоточен и снова отстранен, когда слышит странное шуршание у двери, будто кто-то с той стороны ковыряется в ней ногтями или какой-нибудь палкой, в попытках выбраться. Очевидно, что эта девушка желает сбежать. Он словно намеренно неспешно и шумно идет по направлению к этому звуку, открывая дверь медленно и не менее безысходно, чем когда шел в сторону доктора минутами ранее. Мужчина знает, что в руках у нечестивой девицы что-то есть, что она может этим воспользоваться и уйти, однако смотрит лишь ей в глаза. Снова надеется на то, что его поймут? Это такое пустое, глупое и неоправданное. Наверное, после предательства доктора Флэтчер ему по больной и тлетворной инерции хочется чего-то от любого существа, кроме Патрисии, чей яд давно течет в его крови.       Это было похоже на русскую рулетку и игру с судьбой. Последнее испытание собственной веры, которая твердила о священной ночи и том, что их ничто не может остановить. Дэннис опускает голову и поднимает баллончик к самому своему лицу, пытаясь распылить газ прямо на себя под пристальный и пронзающий взгляд Кэйси. Хэдвиг сказал ему имя. Он зачем-то запомнил его, воспроизводя в своих мыслях и удивляясь тому, как осознанно она смотрит, невзирая на страх. Её страх иной. Непонятный. Дэннис закрывает глаза и вместо усыпляющего удушья чувствует, как ему лишь дует в лицо прохладный воздух из опустевшего — к сожалению ли? — баллончика. В противном случае эта Кэйси могла бы сбежать. Забрать его ключи. Выпустить подруг. И закончить это раз и навсегда. Рука у него падает вниз, а взгляд снова устремляется на девушку.       — Наверное, мы и правда сошли с ума, — звучит очень обреченно и искренне. Это уже не слова Патрисии, отошедшей ненадолго для подготовки к Его появлению, это его собственные мысли, которые всё это время не давали ему покоя. Так же считает и Барри, и доктор, и добрая половина остальных, словно… словно они правда обезумели. — Наверное, нам всем стоит умереть.       Он смотрит на девочку, желая почувствовать понимание с её стороны. Что-то в ней есть непонятное и притягивающее его, едва ли похожее на перманентное желание разврата и порока, скорее, на неуместную симпатию и нужду. Даже от доктора ранее не было похожих ощущений, человеческих и его личных, напоминающих интимные переживания подростка, ведущего собственный дневник с большими секретами. И странно признавать, что подобное вообще появилось у него в этом подземелье, логове монстра, полностью убивающим надежду. Может, ему и впрямь хочется умереть сейчас, закрыв глаза и хотя бы на секунды почувствовав покой в обществе незнакомки, что стояла даже достаточно от него далеко.       Его глаза закрыты. Но ничего не происходит, кроме безграничной слабости, от которой пальцы роняют баллончик и по телу волной пробегает адский холод одиночества. В девятом кругу Ада, в ледяном озере, вечно терзаются предатели — самые страшные грешники из всех.       Дэннис правда предает Кевина.       «Милый, нам уже пора, » — она не знает, что было до того, как её шаги раздались в отдалении эхом. Она ведет себя, как обычно, лишь уточнив, что времени у них осталось мало, а с каждой нечестивой не стоит и разговаривать, ибо это бессмысленно. «Не собираешься же ты прощаться, в самом деле». В самом деле. Какое ему должно быть до них дело?       — Мне пора, а то опоздаю, — Дэннис приводит сам себя в чувства, стараясь больше на Кэйси не смотреть, и уходит прочь отсюда под короткие и довольно точные инструкции Патрисии о том, как им стоит всё организовать, и что можно почтить память отца Кевина и вознести приход Зверя еще выше белыми цветами — символом перерождения и нового мира.       Дороги назад нет, верно.*

***

      — Не бойся, я тебе не изменял, — где-то совсем близко звучит голос Хэдвига, рассказывающий большую тайну и свою гордость миру. Патрисия всегда говорила ему о верности и сдержанности, что предполагает полную отдачу тому, кого ты избрал своим человеком. По всему выходит, что Дэннис избрал именно эту строгую и властную женщину, извечно стоя где-то рядом или неподалеку и поддерживая любое её слово, буквально заставляя себя верить вновь и вновь после каждого сомнения. Последних всё больше, они губительны, больны, и она постоянно говорит, шепчет, что он терзает свою душу зря и сопротивляется истине слишком сильно, чтобы можно было закрыть на это глаза.       «Я должен с ней поговорить, » — он это отвечает на заявления Патрисии о том, что из неё превосходный дипломат и собеседник. Видно, что после этих слов та заметно замолкает и погружается в задумчивое состояния: мысли её ведает лишь она обыкновенно, однако сейчас можно с уверенностью сказать, что она не доверяет ему и тому, что он хочет сделать. Потому что Хэдвиг когда-то буквально дословно передал их последнюю встречу, в которой Дэннис позволил себе слишком много того, чего был не должен.       — Зачем ты здесь? — ему позволяют, делают жест мягкой рукой и приспускают ошейник, который давно кровавым следом впивается в его горло. И это вызывает даже чувство радости, которое Дэннис совершенно не выдает, лишь холодно и очень типично для себя складывая руки на груди и пытаясь не показывать того, как на самом деле бьется его сердце при виде этой девушки. Сломленной. Сильной. Достойной. — Одежда чистая. Хорошо.       Хочется надеяться на легкий диалог, отстраненный, хотя в глазах Кэйси видно, зачем она пришла сюда на самом деле. Ради него? Кевина? Никто не знает, и ответ на этот вопрос в её взгляде прочесть совершенно невозможно, хоть ему так отчаянно хочется узнать хотя бы его малую часть. И это глупо. Беспечно. Несмотря на то даже, что его ужасающая к ней тяга оправдана тем, что она совсем не похожа на остальных. Это даже признал сам Зверь. И сейчас далеко Он довольно рычит, наблюдая за ними и за тем, что она вообще пришла к ним.       — Привет, Дэннис. Погибло много людей, — она сразу бьет по больному и слабому месту. Мужчина старается обыкновенно перестать об этом думать, чтобы не мучить себя еще больше, но его возвращают в реальный мир, где кровь давно впиталась в его кожу так, что не отмыть.       — Да… — ему даже стыдно смотреть на неё, и Дэннис опускает взгляд, хотя смотреть ему правда хочется. Столько на самом деле думал о ней, когда следил за ходом расследования и их поисков, желая в следующей статье увидеть её фотографию или какое-нибудь интервью. Иррационально. Он корит себя раз за разом, но не может поделать совершенно ничего, лишь бессильно и раздраженно отчасти принимая собственные слабости и тайные желания. Всё равно ничто из этого не воплотиться в жизнь. Потому что погибло много людей по его вине: её друзей, других девушек — и это едва ли походит хоть на какую-то историю с счастливым финалом.       — Ты должен отказаться от света. Вас не выпустят отсюда, пока Орда заправляет светом. Слушайся доктора, — ком, который стоит в горле, он проглатывает, возвращаясь снова к Кэйси и глядя на неё так, будто может прожечь дыру. «Конечно, она не может нас понять. Ей не осознать всю важность Революции, что грядет».       — Доктор лжет. Мы докажем, что сломленные сильнейшие. Зверь начнет революцию, — это всё звучит под одобрительный кивок и мягкую улыбку Патрисии, которая сейчас очень похожа на довольную кошку, что заполучила в свое распоряжение самое извращенное и сильное оружие. Ему помогают руки, сложенные на груди. Помогают закрываться от правды и себя самого, лишь вспоминая слова женщины и транслируя их во вне.       — Это Патрисия тебя научила?       — Зверь это высшая форма человеческой эволюции, — это звучит, словно заученный текст. Дэннис совершенно не может и не хочет говорить этого, закрывая глаза и вытаскивая из себя слова через омерзение и презрение, от которого уже не убежать и не укрыться. Убеждает себя раз за разом, слово за словом, и всё меньше с каждым звуком и выдохом верит в то, что говорит. Хочется вымыть руки, принять душ, снова надеть свою рубашку, застегнув пуговицу прямо под горлом так, чтобы легко его душила и возвращала этим дискомфортом в реальный мир.       Барри всё это слышит и знает. Даже через закрытые веки, и там, и здесь, его взгляд чувствуется разочарованием и ужасающей тоской, от которой хочется ныть и злиться одновременно, лишь бы не чувствовать. В нем разочаровываются все, каждый, презирают и не понимают, а Дэннис все равно, с настойчивостью смертника, каждой буквой и звуком собственного голоса заколачивает гроб своей жизни. Кэйси никогда не сможет понять его. Никогда. Можно было бы понадеяться на обратное, но на самом деле ему и не хочется, чтобы она понимала. Это всё невероятно сложно и слишком разлагающе, чтобы погружать её в это опять и заставлять выслушивать бредовые, невероятные и самые сумасшедшие и священные вещи из всех, что только можно представить. Похожий текст, речь, он уже говорил ей когда-то три недели назад, когда был готов скормить её с подругами Зверю и отпустить.       Слово в слово.       Как учила Патрисия.       Она ужасно довольна собой и им, что аж противно и жутко.       — Дэннис, вы же всех погубите! — она бросается к нему и касается руки, которую от этого прошибает не то током, не то невероятным холодом, не то сильнейшим по своей глубине ощущением, что описать невозможно никакими словами. Темнеет в глазах. Щемит голову и тошнит еще больше, отчего-то свет начинает медленно ускользать через его пальцы. И сердце бьется в ужасной панике от самого себя и того создания, по венам которого должно качать кровь день за днем.       — Кэйси… — это у Дэнниса слетает неожиданно и чуть ли не умоляюще, будто этим словом, её именем, он просит о помощи и понимании. В его сознание безвылазно впилась женщина, одурманила его и не предоставила никакого выхода из тупика. Девичьи прохладные пальцы на коже одним лишь своим касанием загоняют новый дурман под названием «Кэйси Кук» дальше и дальше в его плоть, разрывая на своем пути каждое мерзкое и липкое присутствие Патрисии. И его буквально выворачивает изнутри. Разрывает и без того порванное сознание Кевина Венделла Крамба, что мчится к свету не по своей воле и не по воле Дэнниса даже.       Дэннису хотелось бы сейчас побыть на свету.       Однако его уносит, вырубает буквально так, что становится невозможно соображать. И лишь фантомное ощущение пальцев на своей руке все еще указывает ему, что он жив, и, возможно, его смогут принять.       Его главной проблемой была вовсе не болезненная тяга к чистоте, паранойя или мании. Его проблема была в том, что ему хотелось вечно надеяться на лучшее, на людей и на Кэйси теперь в частности, словно в этом был хоть какой-то смысл и причина. Словно он хоть немного был их достоин.